Шура Буртин

сайт знакомств

Fri, 06 Nov 2009 17:25:28 GMT

Братцы, посоветуйте. У меня давно есть такая идея - сделать сайт знакомств для родителей. Смысл в том, чтобы знакомиться с какими-то симпатичными людьми на районе, у которых дети того же возраста. Гулять вместе, в гости ходить, детей друг-другу спихивать и т.д. Очень нужна такая вещь.
Я пытаюсь понять, есть ли открытые ресурсы, на которых это можно сделать. Надо, чтобы там можно было заводить подробный профайл - и хорошо если был бы поиск по месту, по интересам, по возрасту, возможность создавать группы, календарь. Посоветуйте чего-нибудь.

ОДИН ВЕЧЕР В ГУДЕРМЕСЕ

Wed, 07 Oct 2009 11:53:40 GMT

Ахмет, фельдшер из Гудермеса - один из самых нежных людей, которых я встречал. Высокий, черный пятидесятилетний дядька, перенес две войны, живет в этой злой Чечне - и при этом какой-то непонятно тонкий, ласковый, трепетный человек. Мечтательный, задумчивый, переживает обо всем. Юные девушки такие иногда бывают, а мужчин таких я, честно говоря, не видел. Непонятно, как живет. Большая семья, взрослые дети - и это немножко странно выглядит, потому что сам не от мира сего.

Мы жили очень хорошо, Шур, мы так хорошо жили! Тут вся улица русские жили — в депо работали, на заводе. Этот дом русский построил, дядя Вася, я ничего не перестраивал. Видишь, и кухня во дворе, как ты любишь. Такая жизнь хорошая была, никогда не делили, кто русский, кто чеченец. Мой отец с дядей Васей всю жизнь дружили. Первую черешню мы всегда тете Клаве носили. На русскую Пасху бегали, кричали: «Христос воскрес!» Мы, конечно, не понимали, что это значит, — а понимали, что за это конфеты дают.

Когда я увидел, как мой младший сын — он маленький был, во время войны - плюнул вслед тете Дусе, мне так горько было! Я говорю: «Что же ты делаешь?!» «Так она же русская...» Так мне было обидно — значит, я его не уберег. Может, если бы объяснил вовремя, он бы не заразился. А она, знаешь, сделала вид, что не заметила.

С нами бабушка жила, баба Аня. Вот это ее кресло, она всегда здесь сидела. И мои дети всегда всем говорили: «Не садись, это бабы Ани кресло...» - мне и то приятно было, что хотя бы это для них важно. Дом у нее разбомбили, она никуда уезжать не хотела. Мы ей и гроб сделали — она меня заставила. Доски нашли, постругали. А у нее два сына было — один во Владивостоке жил, другой в Питере. Две войны она тут пережила — ни разу не приехали. А в две тысячи четвертом все-таки приехали, ее забрать. А она уперлась: «Ахмет поедет — и я поеду, а нет — нет.» Ну я говорю: «Теть, Ань, пойдем поговорим.» Стал ей объяснять, уговаривать. Уехали они в Питер — а она мне потом написала, что сын поселил ее не у себя, а в отдельной квартире. И вот я все думаю: может, я зря ее уговорил?

А в гробу ее мы потом дядю Васю схоронили. Тоже у него дочка приехала, Людка — тридать лет ее не было, приехала на два дня, дядя Вася отписал на нее хату — и она уехала. Я говорю: «Людк, не стыдно тебе?» А она: «Ты в мою жизнь не лезь.» А дядя Вася плакал, когда она уезжала. Разве так можно? Вон тетя Дуся, соседка, вот в соседнем дворе жила, мы напрямую ходили. Никого у нее не было, ни разу, а как померла — столько родственников явилось, дом делить. Оказалось, племянница компенсацию за него уже получила, а мы и не знали, и тетя Дуся не знала.

Я к ней часто ходил, между войнами, русские убежали, а поговорить-то хочется. Приду, она смеется: «Что, по-русски побалакать пришел?» «Да, говорю, теть Дусь, пришел...»

Вот обе войны мы тут с ними просидели. У меня мать больная была, не ходила, я никуда уехать и не мог. Она во вторую войну умерла. Тут вот у меня погреб был. Как бомбить начнут, я телогрейки надену, залезу туда, сижу. Вон там в сенях печка была. Отец где-то большой такой, хороший железный короб сделал — не помню зачем. Я его вытащил, трубу приделал, проезал дверцу — печка получилась. Дров полно было. Вот придут тетя Дуся, тетя Клава, дядя Вася — мы сидим, борщи варим. Все время они тут у меня были. Меня (ну это строго между нами) тут и побить хотели: «что ты с русскими возишься.» Я говорю: «не стыдно вам?»

Страшно было. Как начнут одновременно утюжить танки и самолеты — так страшно! Я тебе показывал ПТУ — там комендатура была. Эта комендатура — это просто ужас был. Туда же надо идти, если чего-то надо. Километра три тут дороги. И каждый раз не знаешь, дойдешь или нет. Солдатня пьяная, убить ничего не стоило. Что они тут ни чинили, как только не издевались. Идешь — если на тебе цепочка или кольцо — обязательно снимут. Во двор придут, барана, курицу берут — и не спрашивают даже. Ковры, перины себе на броню накидают. У нас в доме, там, где раньше жили, после них только вот фотография отца (на стене старое ретушированное фото двух военных в буденновках) осталась и две моих рубашки. Все остальное разграбили. Нас с матерью выгнали — потом мы попросились — пустили нас в кухоньку во дворе.

Даже похронить мы своих не могли, комендатура не давала. Хоронили тут, по огородам. Потом наконец они дали проход — мы вынесли трупы на кладбище.

Как ночь — сидишь боишься. Все плохое в основном ночью происходило. Они же придут, что хотят с тобой сделать могут. Убьют — никто с них не спросит: убили боевика. Зайдет пьяная харя — что ему скажешь? Я был никем, Шур, очень хорошо понял, что это.

И вот все люди, что это затеяли — снова у власти. Фасад уже меняется третий раз — а тыльная сторона, а нутро то же. Я уже и сам начал сомневаться, потому что кричат одно, делают другое... Те же боевики по телевизору выступают. До того иной раз неудобно, что переключаешь. Ну, хоть фасад сделали - и на том спасибо, он же его с собой не заберет...

Но все-таки лучше становится. На Пасху очень много русских на кладбище приехало, проведать. Целая толпа, по телевизору показали. Так много я там знакомых увидел. Я жалею, что не пошел — не ожидал, что так много приедет.

"Русский Репортер"

ОДИН ВЕЧЕР В ГРОЗНОМ

Mon, 05 Oct 2009 09:18:44 GMT

Грозный действительно восстановлен. Пятиэтажки покрыли толстым слоем штукатурки, руины частного сектора снесли. Получилась образцовая казарма, жилая потемкинская деревня. На каждой пятиэтажке - портреты Кадыровых. Под Ахмадом написано «Любим и помним!», под Рамзаном - «Мы гордимся тобой!». Говорят, было в десять раз больше, но Рамзан приказал все снять. В центре стоит большая, розовая, как копилка, копия Софии Константинопольской. Впечатление от всего этого мерзотное, но жители довольны ― руины им надоели гораздо сильнее. Любой недочиненный кусок стены ― как решето. Видно, что бои здесь были жуткие. Окраины Грозного ― это частный сектор, его Рамзан не чинит, но половина и тут восстановлена. Почти все вайнахи умеют строить, у них жива идея, что мужчина должен построить дом своими руками, - и теперь это очень пригодилось.

Я ночую у приятеля на окраине Грозного. В маршрутке я проехал свою остановку и решил пройтись пешком. Иду, иногда спрашивая дорогу, ― на меня таращатся, как на негра: приезжих здесь не бывает. Арби живет в одной отремонтированной комнате, остальная часть дома ― живописные, уже увитые плющем руины. Правда в них есть чугунная ванна и горячая вода ― Арби, философски настроенный холостяк, отремонтировал только то, что нужно. Во дворе стоит чужой «мерседес» - Арби автомеханик.
От его некогда большой семьи почти ничего не осталось: родители были расстреляны здесь, во дворе зимой 2000-го. Я про это знаю от друзей, но Арби не говорит, и я не спрашиваю. Разглядываю руины.
- Да, Шур, тут было страшновато. Очень страшно, точнее.
Отключается свет.
- Это бывает, пошли поглядим у соседей.
Мы выходим на улицу. Она последняя, дальше ― поля и предгорья. Половина домов жива, остальные стоят темными призракими.
- Видишь, улица наша - как зубы у старика. Русские все жили, армяне, чеченцев только три семьи было.
Свет у соседей есть. Арби залезает на столб, поправляет проводку. На него снизу таращится соседский мальчишка. Арби слезает, подходит к пацану, протягивает широкую ладонь:
- Здорово. Ты молодец?
- Да..
- Тогда сбегай за хлебом. - Арби дает ему мелочь, парень убегает.
- Раньше никто не думал, свой пацан, чужой ― все свои были, одна семья. А теперь каждый сам по себе. Я, представь, ворота закрывать стал - каждый раз стыдно, озираюсь, не смотрит ли кто. Раньше двор никогда не закрывали, да и замка-то не было. Всегда кто-то во дворе был. Тут такая движуха была: петухи, коровы, дети. Скотины сколько держали! Сейчас нет ничего.
- Почему?
- Да кто возиться будет? Для скотины старики нужны. А тут как ураган прошел ― целое поколение людей сдуло, войну почти никто не пережил. Раньше выйдешь ― стоят старички, кучкуются. А теперь, видишь, пусто. Молодежь работает ― каждый закрыл ворота, пошел...
Мы возвращаемся в дом, Арби варит картошку, режет помидоры, открывает шпроты, достает из угла банку компота.
- Соседки приносят: Арбишка покушай...
Сквозь асфальт новых времен тщетно пытается прорасти старая довоенная жизнь.

Приходят два соседа, друзья детства ― Абу и Лечу, хорошие мужики. Сидим, пьем водку, смотрим телик. Там ― круглосуточная программа «Время». Дикторша в платочке пытается парфеновскими интонациями выговорить скучную казенную телегу про великие достижения. Каждую минуту благодарит мудрого президента Рамзана Кадырова. Заседания, президиумы, толстые дядьки в костюмах, помпезный совок. И все это вокруг конкретного пацана в спортивном костюме, который ходит такой, руки в карманы, под охраной двух тысяч терминаторов, и всех наставляет. Очень похоже на Сорокина.
- Я на все это нынешнее начальство, - говорит Абу, - серьезно смотреть не могу. Потому что мы же их знаем. Глава администрации нашего района ― вот этот толстый, видишь сидит, - конокрад был. Начальник РОВД ― алкаш, Хвостопад была его кличка, очень за чужой счет любил выпить. Одни уголовники. А теперь галстук носят, знают, что такое галстук.
- Да, ладно тебе, все нормально, - смеется Арби, - Вон Рамзан раньше двух слов связать не мог, а теперь целыми предложениями говорит.
- Чего нормально?! - Абу кипятится, - Что каждая обезъяна из Центороя может меня вытащить из машины, оскорбить, сделать со мной, что хочет? Что на госслужбу честных людей не берут? Вот я, Шур, например бухгалтер, пошел работать в райздрав. Я не могу с ними не воровать, мне начальник прямо сказал: или воруешь, или уходишь. Без взятки ни одной бумажки не подписывают. А как город ремонтировали знаешь? Думаешь, это Рамзан деньги дал? Со всех магазинов, лавочек по десять тысяч долларов собрали ― в фонд президента. Или даешь, или закрываешься.
- Так зато восстановили! Я считаю, это хорошо, что Рамзан есть. Так хоть какой-то порядок, люди боятся, но делают. Не думают, не говорят, а делают. Вон больницу построили. Рамзан приехал: так, чтобы через три месяца была больница. И вот она. Потом шлепнут Рамзана...
- Тсс!!! Потише! - Абу озирается на окно, - Слушай, если бы Дудаеву или Масхадову половину этих денег дали, они про независимость слова бы не сказали! Зачем тогда воевали, все разрушили?
- Ну хорошо, - говорю я, - Как думаете, если все пойдет естественным путем, вернется нормальная жизнь?
- Да знаешь, - серьезно говорит Арби, - Нам кажется, что уже все нормально. Уже все очень хорошо.
Я выхожу проветриться на изрытое воронками поле. Закат вырезал из картона мягкий силуэт предгорий, светятся далекие огоньки домов, невидимые пацаны в темноте продолжают гонять в футбол. Я понимаю, что сказал Арби: мирная жизнь, возможность, не боясь за свою жизнь, просто выйти на улицу, так прекрасна, что все остальное не имеет значения.

"Русский Репортер"

10 ЛЕТ ВТОРОЙ ЧЕЧЕНСКОЙ

Wed, 30 Sep 2009 08:45:02 GMT

Исполнилось десять лет с начала второй чеченской войны. Хочется написать несколько вещей.

Недавно я посмотрел известное видео, где чеченские боевики режут головы русским солдатам. Это самое жуткое, что я видел в жизни. Все представления о человеческом ломаются. Солдаты плачут, кричат, как маленькие дети, а те спокойно отрезают им, живым, головы. Поглядите - это лучший способ прочувствовать, что такое на самом деле убийство, и что такое на самом деле война.

Я говорил с людьми в Чечне и пересмотрел тонны видео. Войны я не видел - но мне кажется, я правильно представляю одну вещь: война - это другое состояние сознания. В мирной жизни это невозможно понять. Люди, живущие в мире, не знают, что такое война - и поэтому не переживают за нее. По телевизору показывают, как что-то горит, взрывается, разрушенные здания, иногда трупы издалека - что-то типа стихийного бедствия. Мы все обмануты кино: война там - это просто такая динамичная, и опасная жизнь - как у нас, только интересней. Киногерои - совсем как мы, нормальные, позитивные, ну, стреляют иногда.

А на самом деле, война - это совсем другое состояние сознания, измененка. Архетипически другое состояние жизни. Главный смысл жизни у людей на войне - это убийство. Убивать, чем больше, тем лучше - и конца нет. Это истеричное, увлекающее состояние. Собственная смерть - часть этой логики. На войне нет мира, это несмешиваемые состояния. Моя бабушка (наверное, как все бабульки ее поколения) время от времени говорила: "Только бы войны не было..." Тогда это звучало забавно, но мне кажется, она именно это имела в виду.

Чтобы прекратить войну, России надо понять несколько вещей:

Во-первых, война продолжается. По телевизору иногда показывают какие-то «спецоперации», закованных в броню спецназовцев, БТРы. У зрителя поддерживается ощущение, что остались остатки каких-то боевиков, но их ликвидируют. К реальности это никакого отношения не имеет. На Кавказе идет серьезная партизанская война, и никаких побед в ней у России не наблюдается. Война распространилась на Дагестан, Ингушетию и Кабардино-Балкарию. На всей этой территории выросло мощное, хорошо организованное подполье, которое серьезно настроено воевать, живет войной. Боевики и силовики ежедневно уничтожают друг-друга, идет бессмысленное взаимное истребление хороших двадцатилетних ребят. Вчера Нургалиев похвастался, что за этот год было убито и взято в плен 700 боевиков — а на интенсивность стрельбы это вообще не сказалось.

За десять лет можно уже понять, что вытравить сопротивление военным путем Россия не в силах. Подполье пронизывает села Дагестана и Ингушетии. В Чечне жесточайшим террором почти удается не пускать боевиков на равнину. Но они контролируют горные леса, соваться туда силовики боятся — даже сейчас, когда идет масштабная кадыровская операция. В мае Кадыров пообещал окончательно разделаться с «шайтанами», в горы нагнали пятнадцать тысяч штыков — и в общем без толку. После месяца боев стало понятно, что потери слишком велики. Теперь, несмотря на приказы, идти в лес кадыровцы не хотят, предпочитают убить первого попавшегося местного жителя и выдать за боевика. Сейчас операция свелась к блокаде аулов — чтобы зимой заморить партизан голодом. Какие-то результаты это, конечно, даст — но надеяться, что таким образом можно победить подполье, не приходится. Потому что оно имеет корни и война для него — как вода.

Надо понять, чего хотят боевики. Вот спроси сейчас любого: а чего они хотят, — никто не знает. В СМИ этот вопрос табуирован, думать про него нельзя. Подразумевается, что это воплощение зла, фанатики, бандиты и иностранные наемники. Может, они все еще хотят независимость Чечни. Представить себе этих людей в реальности никто не пытается. Потому что, если понять — это ж значит, что можно договориться. А это нарушает наш внутренний общественный договор.

Десять лет назад, с приходом Путина, в России сложился консенсус — которого не было в 90−х. Какой-никакой, а консенсус. Мне, как и большинству ынтеллигэнции, от него было тошно — но народ успокоился. Вопрос «как нам жить» подменили самозащитой. Но в этом консенсусе кавказцы были врагами — и хоть ты тресни, хоть ты десять кадыровых нарожай — затащить Кавказ в такой консенсус невозможно. Потому что в манипуляциях с массовым подсознанием, которые устроили тогда Путин с Павловским, речь шла о русских смутных смыслах. Но у России и Кавказа подсознания разные, и Кавказ остался за рамками российского «мы».

Большинство кавказского населения, пусть и без большого комфорта, продолжает жить в России. Но некоторая часть просто выпала из нее. Два года назад Доку Умаров провозгласил упразднение Ичкерии и создание Кавказского Эмирата. На это мало кто обратил внимание, поскольку казалось, что речь идет о виртуальных сущностях, смене названия террористической группировки. Но речь шла о реальности. Часть северокавказского населения в России не живет. Россия для них — мир «куфа», грязи, лжи и неверия. Они с ней не хотят иметь ничего общего. Для них это государство-оккупант, захвативший их земли, с ним надо вести войну. Это десятки тысяч людей. Естественно, в этой среде будет жить подполье.

Ну представьте себе, что Россию захватил Китай. Это хорошая страна с великой культурой. Она установила тут какой-то свой порядок. В процессе убили каждого десятого, но дальше — нормально. Россия — неотъемлемая часть Китая. Китайцы ничего плохого не хотят, субсидируют, китайский порядок работает. Почему русские хотят удрать, им непонятно. Будет сопротивление, терроризм?

Кто такие боевики? Во-первых, надо понимать, что это совсем не те боевики, которые были десять лет назад, воевали в первую и вторую войну. Физически другие люди. Те — убиты или служат у Кадырова. Сейчас в лесу сидит сплошь двадцатилетняя молодежь. Это не бандиты-головорезы, которые после войны не могут выйти, потому что боятся правосудия. 90% этих парней пришли туда в последние годы, никаких преступлений не совершали, по доброй воле. А все головорезы спокойно служат в Центорое.

За десять лет сопротивление сильно изменилось. Во время первой и второй войн это были разрозненные отряды, состоявшие из людей с очень разной мотивацией. Там были и герои, и бандиты, и крестьяне, и случайные, обычные люди. Война была активная, громкая — но легкомысленная что ли. Тех боевиков можно было замочить авиацией и танками, большинство из них, когда стало понятно, что война проиграна, перешли к Кадырову. Теперь война незаметнее, ее легко скрыть — но она гораздо серьезнее. Сопротивление очистилось от случайных людей, превратилось в религиозную секту с мощной идеологией. Ее основа — джихад.

Боевики полностью избавились от национальных идей, независимость Чечни их больше не интересует. Это был способ выжить: нельзя годами терпеть лишения, раны, перспективу скорой смерти — за такую малодостижимую абстракцию как независимость Ичкерии. А джихад — он сам по себе смысл жизни, высшая реализация.

Это не абстракция, это ощущение связано со всей мусульманской системой ценностей. Я переслушал массу записей боевиков и все они говорят: я только здесь начал жить. Человек уходит в горы — и во-первых, вдруг чувствует себя свободным — ни ментов, ни проблемы денег, ничего, с чем он устал мириться. А во вторых он наконец делает то, во что верит. Боевики часто записывают видеописьма к родителям. Там всегда одно и то же: «мы же делаем то, чему вы нас учили, то, что обязан делать мусульманин; меня убьют, но вы не расстраивайтесь: главное в жизни я уже сделал…» Если люди делают то, что заложено в общественной системе ценностей, этому трудно что-то противопоставить.

В отрядах партизан, в ваххабитском подполье царит братство. Можно сколько угодно называть их бандитами, шайтанами, арабскими наемниками — на российском и даже грозненском телезрителе это прокатит. Но если человек имел с ними контакт, он же знает, что там гораздо более человеческая атмосфера, чем вокруг. Победить боевиков трудно потому, что речь идет не о идеологиях или государственных вывесках — а о смысле жизни. Россия привыкла к повсеместному вранью, цинизму, тому, что люди говорят одно, а воюют за другое. Из Москвы нам кажется, что и они там на Кавказе все одним миром мазаны. Но это не так. Боевики воюют за то, во что верят, — и энергетика этого несравнима с тем, что пока может предложить Россия.

Мне кажется, единственный способ прекратить войну — переговоры. Людям у нас так плотно промыли мозги, что идея переговоров кажется нелепой: «Переговоры? О чем?!»

У меня тут был маленький инсайт. Я как-то гулял по центру под дождем, смотрел на пустые улицы, мокрые вещи — и вспомнил, как гулял и смотрел на все это двадцать лет назад, почувствовал себя в 89 году. И отчетливо понял, как резко отличалось мое отношение к жизни и людям. Базовым отношением к жизни у меня тогда было доверие. Я вдруг ясно увидел, что произошло за последние двадцать лет: катастрофическое уменьшение доверия в нашей стране. На примере Кавказа это очень видно. Идет война, но никто не допускает возможности переговоров. Эта идея заведомо кажется наивной. Я все время сталкиваюсь с убежденностью, что люди враги друг другу. У всех низменные, противоречащие друг другу интересы. Взаимопонимание невозможно — не потому, что люди разные, а потому, что они по природе плохие, не собираются друг друга понимать. И единственная задача реальной политики — это с наименьшими потерями защитить интересы своей группы (или в лучшем, цивилизованном случае — стабильность государства).

Эта норма, уверенность в том, что все плохие, и не стоит друг другу доверять — она была не всегда. Это морок завладел мозгами страны за двадцать лет и выдает себя за здравый смысл. В 89 году мы знали, что мы — граждане одной страны, мы похожи, мы в целом хорошие люди, и мы можем вместе сделать что-то хорошее. Для нас было очевидно, что проблем, о которых нельзя договориться, нет. Я вполне понимаю, почему этот морок завладел душой страны — люди съели много говна. Но факт в том, что двадцать лет назад мы относились друг другу совсем по-другому.

(Тут ко мне заезжал один молодой бельгиец, который ехал на поезде с Балкан — через Украину в Россию. Он немного говорит по-русски. Его главное удивление от России было такое: женщины в кассах, которых он о чем-то спрашивал, отвечали — но не имели никакого интереса к тому, понял ли он. Нигде больше такого нет, везде люди хотели объяснить, чтобы дошло — это для них было естественно. А здесь ответит что-то — и сидит. Мне кажется, это то самое. Мы перестали верить, что мир других людей может нам что-то дать, потеряли веру в людскую общность.)

О чем переговоры? Во-первых, о прекращении огня. А во-вторых, могут быть самые разные варианты — важно, чтобы обе стороны что-то получили, а в чем-то пошли на уступки. Понятно, что сейчас Россия хочет уничтожения боевиков, а они — полного изгнания кафиров с земель мусульман. Но это программа максимум, которая заявляется без учета ее выполнимости. Надо, чтобы обе стороны согласились променять ее на какие-то меньшие, но реальные достижения. Я бы, например, предложил создание демилитаризованных салафитских анклавов — сети сел, в которых действует шариатское самоуправление. Создание реальных структур этого самоуправления. И параллельно постепенное разоружение отрядов боевиков — естественно, при полной амнистии всех участников конфликта.

(Людям, которые боятся шариата, замечу, что и сейчас по всей Чечне российское законодательство вообще не действует, а правит беспредел и воля Кадырова — но в России это мало кого волнует. Шариат был бы в этой ситуации огромным шагом вперед.)

Думаю, если ваххабиты добьются реальных гарантий нормальной жизни по своим законам, это будет достаточным аргументом для отказа от джихада. Единственный способ это проверить — попробовать.

(На днях Юнус-Бек Евкуров, человек вообще-то здравый и хороший, сказал глупость: заявил, что не допустит боевиков к выборам в Ингушетии. Всех кандидатов, мол, будут проверять на предмет связи с подпольем. Непонятно, что он имел в виду — боевикам на эти выборы совершенно положить, это для них кафирские игры. По-моему, российская власть должна мечтать, чтобы они пошли на выборы, начали бы агитировать, а не стрелять.)

Есть такое мнение, что боевики — террористы, а с террористами нельзя вести переговоров. Как со всеми голословными утверждениями, спорить с ним трудно. Очевидно, изначально имелась в виду идея: не надо поощрять терроризм, идя на уступки террористам во время захвата заложников, самолетов и т.п. Но на Кавказе-то война идет. Силовики там точно так же запугивают население, захватывают и убивают заложников. Там стоит вопрос не об удовлетворении требований каких-то террористов, а о прекращении войны. Почему с ними нельзя вести переговоры, не понимаю.

(Есть еще такое эмоциональное ощущение, что переговоры нельзя вести потому, что ваххабиты совершили страшные преступления — взрывы домов, Беслан и т.д. Это правда — как и то, что русские войска убили в Чечне порядка ста тысяч человек. Вопрос только в том, стоит ли продолжать.)

России надо понять, что Кавказ — это колонизированная территория. Принять этот факт. Не делать вид, что они добровольно присоединились. Понять, что тут неизбежно будут те проблемы, которые бывают в колониях. Вспомнить, что большинство стран, осознав это, решили из колоний уйти. Это не единственный выход. Но, если остаешься, надо договариваться с этими обществами. Можно, конечно, мочить сепаратистов и давать денег князькам — но этим мы проблему не решим, а только замнем. Значит, через двадцать, пятьдесят, сто лет опять будет война. Мы этого хотим? Хотим, как говорят американцы, «перекинуть горячую картофелину» детям?

(В случае с Чечней этот вопрос совсем патовый. Вы верите, что Чечня согласится жить в России после того, как был убит каждый десятый чеченец? По-моему, шансов нет. Сейчас там Кадыров, перед которым все трепещут, но глубину скрытой ненависти к России трудно измерить. На первом же повороте Чечня снова постарается соскочить. Зачем тогда все?)

Есть правда вероятность, что Россия подсознательно хочет войны. Помню, прошлой зимой столкнулся с каким-то пьяным мужиком и почему-то остро ощутил, что люди хотят войны. Не мелкой чеченской, а настоящей, которая бы снова дала смысл нашему существованию.

"Русский Репортер"

КАВКАЗСКОЕ ГОСТЕПРИИМСТВО

Tue, 08 Sep 2009 14:26:38 GMT

В ходе матча против сборной Италии в Тбилиси 5 сентября капитан сборной Грузии Кахи Каладзе забил два мяча в собственные ворота, в результате итальянцы победили со счетом 2:0.

Fri, 04 Sep 2009 15:51:26 GMT

http://www.pravdabeslana.ru/doklad/oglavlenie.htm

Я тут прочел доклад Юрия Савельева, члена парламентской комиссии по Беслану. Там приводится подробная взрывотехническая экспертиза. Она однозначно свидетельствует, что первые взрывы в школе, после которых начался штурм, были вызваны выстрелами из гранатометов с ближайших крыш. Один из этих взрывов вызвал пожар и обрушение крыши, от которых погибло большинство детей. Бомбы, установленные терористами, начали взрываться позже, от пожара - причем большая часть вообще не взорвалась. Боевики абсолютно не ожидали первых взрывов, были в панике, кричали "вас убивают свои!" Это подтверждается показаниями множества заложников.

Как-то я это все пропустил. Краем уха слышал и раньше - мой друг, немецкий журналист, был один из первых, кто нашел на крыше гранатометные гильзы. Но дальше я не вникал, не знал про этот доклад, экспертизу - и главное, я не знал, что выстрелов было два, с разных крыш - что полностью исключает случайность.

Напомню ситуацию: вокруг школы стояло осетинское оцепление, стремившееся предотвратить штурм. На сайте pravdabeslana.ru написано вот что:

"Все три дня в Беслане фактически действовали два штаба: один, неофициальный, возглавлял глава Северной Осетии Александр Дзасохов. Именно он и другие осетинские чиновники пытались вести переговоры и привлекать к ним разных людей, находить любые варианты для спасения заложников. Главный же оперативный штаб, созданный официально, возглавлял генерал ФСБ Валерий Андреев. Фактически же руководство осуществляли три заместителя директора ФСБ генералы Проничев, Тихонов и Анисимов. Анализ действий этого штаба говорит о том, что с самого начала этот "силовой" штаб готовился к штурму, а не переговорам. Развитие событий после 13 часов 3 сентября это подтверждает.

2 сентября Дзасохову и Аушеву удалось связаться с находящимся в Лондоне Ахмедом Закаевым, который имел контакт с Асланом Масхадовым. Масхадов, выступивший против действий захватчиков, был готов выехать в Беслан, чтобы содействовать освобождению заложников. Он требовал гарантии безопасности его приезда. Фактически, к утру 3 сентября договоренности о его приезде в Беслан были достигнуты, однако в 13 часов начался штурм..."

Иначе говоря, когда стало ясно, что сейчас приедет Масхадов и начнутся переговоры, ФСБ СОЗНАТЕЛЬНО СПРОВОЦИРОВАЛО ШТУРМ ШКОЛЫ, ГДЕ НАХОДИЛОСЬ БОЛЕЕ 1000 ДЕТЕЙ.

Я когда это вчера понял, у меня перевернулся мир. Все, понятное дело, читали про взрывы домов, мои кавказские друзья сто раз твердили мне, что вся эта война от начала до конца создана ФСБ. Я их слушал - но до конца все-таки не верил. А теперь верю.

Tue, 01 Sep 2009 21:32:32 GMT

Люди-летяги - аххуеть, сон наяву

ШАБАШКА

Mon, 03 Aug 2009 10:31:14 GMT

Олег Коврига сотоварищи написали книжку, которую хочется порекламировать. Она про "шабашку". В конце 70-х, начале 80-х он ездил шабашить на Чукотку, строил там всякое. И вот написал воспоминания. Коврига - чел и сам по себе чудесный, и пишет замечательно - очень просто и искренне (и смешно) - мало кто так может. Встают перед глазами 80-е, большая страна, разношерстные мужики, которые едут в ебеня заколачивать рубли, все какое-то трогательное, свободное и совсем "без говна".

Олег Коврига "Что я видел"

Вышла она в Питере, в Москве, я думаю, продается только на концертах - Умки, "Выхода", Мамонова, Чистякова, Кожекина и т.п. Если увидите там лоток с дисками, за которым стоит крупный рыжий бородатый дядька - это Коврига, спросите у него. Читать, конечно, приятнее на бумаге.

фото Валентина Цоя

ЗА ЧТО УБИЛИ НАТАШУ ЭСТЕМИРОВУ?

Mon, 20 Jul 2009 10:43:30 GMT

Ровно накануне убийства, читая ее последний отчет, я подумал: «Какая Наташа отчаянная, как не боится?..» Я познакомился с ней два месяца назад в Грозном ― ее характер сразу бросался в глаза. Красивая статная женщина, не прячущая свою фигуру, на каблуках, без платка, с высоко поднятой головой и подчеркнутым самолюбием в движениях. Она резко не клеилась с окружающим фоном - обычная женщина в нынешней Чечне это незаметное существо в платочке и темной бесформенной одежде.

Когда мы узнали про убийство Наташи, все были потрясены — потому что с ним все ясно. Замглавы МВД России Аркадий Еделев сказал, что у следствия есть четыре версии убийства, среди которых «провокация лидеров бандформирований с целью дискредитации руководства субъектов федерации и правоохранительных органов», грабеж «так как женщина получала валютные средства, гранты за исполнение каких-то поручений» и «убийство из-за неудавшихся семейных отношений». Как надо себя не уважать, чтобы бормотать эту холуйскую муру на следующий день после убийства?

На самом деле, для тех, кто хоть немного в курсе ситуации, убийство Наташи загадки не представляет. Последние недели перед гибелью она занималась очень громкими делами: публичный расстрел в Ахинчу-Борзой, убийство в больнице девушки-салафитки Мадины Юнусовой, похищение Масхуда Абдулаева, исчезновения людей, массовые сожжения домов родственников боевиков. Наташа давала информацию в правозащитные организации, прессу, СКП и МВД. В некоторых делах преступники были известны. Например, Наташа сообщила, что Ризвана Альбекова публично расстреляли сотрудники Курчалоевского РОВД.

«7 июля два автомобиля проехали через село Ахинчу-Борзой, силовики высадились вблизи группы молодых людей. Один из них рассказал, что водители милицейских машин выбросили Альбекова, выглядевшего сильно избитым, из машины. Они спросили Альбекова: "Ты продал барана боевикам?" Он отрицательно покачал головой и стал бессвязно умолять, чтобы отпустили его сына. Водители автомобилей расстреляли Альбекова, и один из них сказал: "Так будет со всеми, кто помогает боевикам!". Затем они уехали, а молодые люди разбежались...»

Это цитата из одного из последних наташиных отчетов. Потом кадыровцы пришли к семье Альбековых и заставили их расписаться, что Ризван умер от сердечного приступа. Но еще до этого к ним успела приехать Наташа и выяснить, что произошло в реальности.

В интервью за несколько дней до гибели Наташа заявила, что кадыровцы похищают мирных жителей, а потом убивают, выдавая за боевиков. Спецоперация в горах буксует, а отчитываться надо. Скажем, Кадыров заявил, что только за 12 июля было убито 12 боевиков. При этом половина из них была убита не в горах, а на равнине, при задержании машин – якобы, они отстреливались, их убили. У Наташи были сведения, что по крайней мере один из убитых в тот день был похищен накануне из своего дома в Грозном. Вообще у «Мемориала» есть несколько полностью доказанных случаев такого подлога. «Силовики в последнее время все чаще рапортуют об убитых грузинах и азербайджанцах, но есть основания думать, что это и есть наши исчезнувшие жители,» - говорила Наташа в интервью перед гибелью.

Эстемирова была главным информантом СМИ о происходящем беспределе. В последнем докладе «Репортеров без границ» было правильно замечено, что работу журналистов в Чечне выполняют правозащитники. Нормальная работа журналистов там невозможна: люди так запуганы, что приезжим слова не скажут. Местные журналисты – перебиты, уехали или находятся под контролем Кадырова. Единственные, кто ездит по селам и пытаются понять, что происходит – это правозащитники. Других путей получения информации уже нет: на прием в Грозный люди идти боятся - можно только ездить по селам. Наташа была самым активным ездоком.

При этом, к несчастью, она пренебрегала «техникой безопасности» (она вообще не признавала опасность, отказывалась ей подчиняться, демонстративно жила так, будто опасности нет). Она сама собирала информацию и сама подписывала отчеты, не прячась за коллективным лейблом «Мемориала». Этого нельзя делать! В итоге в прессе, в интернете то и дело мелькали сообщения «Эстемирова: в Чечне резко ухудшилась обстановка с исчезновениями людей…»

К сожалению, «мемориальцы» могли предвидеть трагедию. На днях руководителя Грозненского «Мемориала» Шахмана Акбулатова позвал к себе «Уполномоченный по правам человека Чечни» Нурди Нухажиев. Он сказал, что Кадыров очень зол на «Мемориал» и он «боится, как бы чего не случилось». Потом сказал: я тебя буду прилюдно ругать, не обижайся, мол - внезапно позвал спрятанных телевизионщиков и разразился гневной речью. Другой деятель чеченских верхов также сообщил Светлане Ганнушкиной что «шеф в бешенстве» - и особенно его бесит Эстемирова.

Это и раньше было известно. В марте Наташа вызвала ярость Кадырова, выступив в программе «Исламская эволюция» на REN-TV по поводу обязательного ношения женских платков в Чечне. Она сказала, что это нарушение прав человека, и носить платок или нет – дело девушки и ее семьи, а не президента.
Кадыров воспринял это как пощечину. Он буквально «повернут» на теме платков, каждый день толкает гневные речи против тех, кто не соблюдает трациции. Это сейчас основа государственной идеологии Чечни. Все понимают, что это вопрос не о религии или традиции, а о власти. Как хрущевская кукуруза или маоистское истребление воробьев. Суть проблемы вообще не обсуждается - вопрос только в том, насколько громко люди будут поддакивать, насколько ревностно примут участие в кампании, развернутой горячо любимым президентом. Самих женщин, разумеется, никто не спрашивает, они в положении обвиняемых.
А тут выступает женщина без платка и прямо говорит, что все это вообще глупости. Никакие заявления о похищениях и пытках не вызвали бы такую ярость Рамзана.

А как раз перед эти Наташу по недосмотру сделали начальником. В Грозном был создан «Общественный совет по оказанию содействия в обеспечении прав и свобод человека и гражданина». Тогда было еще относительно спокойно, Кадыров был готов играть в законность. Поскольку к правозащите чеченские власти относятся как к чистой формальности - Эстемирову, не подумав, назначили председателем. На следующий день после передачи Наташу срочно вызвали в Дом молодежи, где любит бывать Кадыров. Рамзан стал на нее орать, грязно ругался, сказал, что увольняет и запрещает появляться в публичных местах.
Потом Рамзан стал орать, что правозащитники распускают про него слухи. (Перед тем в Вене был застрелен бывший охранник Кадырова Умар Исраилов, давший показания, что Рамзан лично пытал людей. В «Нью-Йорк Таймс» вышла большая статья об этом, в мире был большой шум.) Речь Рамзана, как обычно, представляла собой поток сознания — он не сдержался тут же подтвердил сами слухи: «Да, у меня руки по локоть в крови! - кричал он, - Да, я убивал плохих людей и буду убивать!»
Вскоре бывший руководитель грозненского «Мемориала» Шамиль Тангиев был вызван на встречу Кадырова с общественностью, где Рамзан прилюдно угрожал ему: «Вы что, обнаглели совсем? Ты что, думаешь, мы не знаем, где ты живешь?» Ситуация была опасной, руководство "Мемориала" решило поменять председателя, а грозненский офис временно закрыть - якобы, на ремонт. Но прошла пара месяцев, офис открыли - и тут как раз началась спецоперация, волна похищений, поджогов. "Тут прямо какой-то вал преступлений идет, захлебываемся в работе..." - говорила Наташа накануне гибели. Про осторожность забыли. А после предупреждения Нухажиева понадеялись, что публичная ругань чиновника «выпустит пар»...

(Почему Кадыров просто не закрыл «Мемориал»? Потому, что в Чечню ездят европейские делегации, всякие Хаммарберги — и Кадырову приходится держать хорошую мину. При этом власти понимают, что «Мемориал» - большая организация, там правит коллективная воля, это не конкретные люди, которых припугнешь, убьешь — и порядок.)

15 июля Наташа должна была вместе с сотрудниками МВД и СКП ехать в Ставрополь работать с базами данных по пропавшим без вести. Когда она не пришла на встречу, мемориальцы заволновались и пришли к ней домой, чтобы опросить соседей. К ним сразу же подошла соседка и сказала, что видела, как Наташу затолкали в белую «семерку», но она успела крикнуть, что ее похищают. Вечером ее нашли в Ингушетии, неподалеку от села Гази-Юрт, в лесополосе у федеральной трассы «Ростов-Баку» – убитой выстрелами в грудь и в голову.

Узнав, что это случилось, «Мемориал» впервые назвал вещи своими именамим - играть в кошки-мышки больше смысла не имело:

"Я знаю, я уверен в том, кто виновен в убийстве Наташи Эстемировой. Мы все этого человека знаем. Зовут его Рамзан Кадыров, это президент Чеченской республики. Рамзан уже угрожал Наталье, оскорблял, считал ее своим личным врагом. Мы не знаем, отдал ли он приказ сам или это сделали его ближайшее соратники, чтобы угодить начальству. А Президента Медведева, видимо, устраивает убийца в качестве руководителя одного из субъектов РФ", - заявил председатель «Мемориала» Олег Орлов.

Кадыров испугался. Днем он позвонил (!) Орлову со словами, что он ни при чем, а тот – не суд и не следствие, чтобы его обвинять. Наверняка Кадыров представил, что его сейчас снимут, как Зязикова после убийства Евлоева. А отставка для Рамзана смертельно опасна – даже трудно представить, сколько у него кровников. «Похоже, звоня Олегу, Кадыров пытался понять, какие у нас есть доказательства,» - сказала Светлана Ганнушкина. В тот день Кадыров давал интервью телевидению и выглядел совершенно растерянным. Но вскоре Дмитрий Медведев заявил, что Кадыров невиновен, и Рамзан успокоился. Даже распорядился подать на Орлова в суд за клевету. Впрочем, сомневаюсь, что делу будет дан ход: суд – это как раз то место, где правозащитники хотели бы встретиться с Кадыровым.

Почему «Мемориальцы» уверены, что Наташу убили кадыровцы, а не «те, кто стремятся опорочить руководство республики»? Во-первых, просто потому, что боевики никогда такого не делали, это не в их стиле. Они убивают тех, кого действительно считают врагами. Идея «опорочить Кадырова с помощью убийства правозащитницы» — это вообще вне их системы координат. Их интересует джихад, а не дискредитация власти. Во-вторых, потому, что Эстемирову увезли в Ингушетию. Если бы это были боевики, они убили бы ее в Грозном и достигли бы большего эффекта. Кроме того, провезти человека через пять постов могла только машина со спецпропуском. Мемориальцы считают, что Наташу везли еще дальше, видимо, в Осетию. Она должна была просто тихо исчезнуть, как это бывает при большинстве похищений. Ее так быстро нашли лишь по случайному стечению обстоятельств. Во-первых, похитители не учли, что могут быть свидетели (кадыровцы привыкли, что это не важно). Во-вторых, в то утро в районе Гази-Юрта проводилась спецоперация - преступники наткнулись на федералов и ингушей, испугались, что могут возникнуть проблемы, свернули в лесополосу, застрелили Наташу и уехали. В-третьих, совершенно случайно на тело вскоре наткнулся местный крестьянин-косарь.
По тем же причинам понятно, что убийство было согласовано с руководством. Если бы, допустим, люди из Курчалоевского РОВД решили замочить правозащитницу, они бы просто закопали ее где-нибудь в лесу - про имидж Чечни они не думают. Приказ вывезти ее за пределы республики явно был дан сверху. Может быть, не Кадыровым, а его подчиненными, к которым вели наташины расследования, и которые боялись ее контактов с СКП. Но человек, который отдавал приказ, безусловно, знал, что Кадыров ненавидит Эстемирову, и убийство будет безнаказанным. (Можно даже предположить, что это сделали те подчиненные Рамзана, которые правда хотели бы добиться его снятия, занять его место. Все эти версии не противоречат друг другу — и не снимают с Кадырова ответственности.)

Наташа была очень смелая и она переживала за людей. Я общался с ней всего пару дней — но помню, как при мне она собирала у коллег деньги для несчастной старухи, тетки боевика, у которой кадыровцы сожгли дом. Помню, как она обрадовалась, когда что-то набралось. А ведь таких теток перед ней прошли сотни. Наташа показала, что человек может оставаться отзывчивым и свободным даже в очень тяжелых услвиях.

Руководство России загнало себя в тупик. С одной стороны, Кадырова надо снимать, потому что все это давно беспредел. Ситуация еще раз доказала, что бандиты не могут стоять на страже закона, это неразрешимое противоречие. Получив власть, они не становятся добропорядочными гражданами. Абсолютно такая же ситуация была в Палестине, когда на боевиков ООП надели форму, сделали полицейскими - отчего они не перестали быть боевиками.
С другой стороны, ясно, что на следующий день после отставки Кадырова в республике начнется полномасштабная война, потому что сейчас все держится исключительно на его жестокости. Однако и жестокость уже не работает, ситуация выходит из-под контроля, боевиков становится не меньше, а больше. За день до смерти Эстемирова пересказывала Ганнушкиной свой разговор со стариком, у которого кадыровцы сожгли дом из-за того, что его сын ушел в боевики: «Каждый раз, когда он приходил, я ругал его, бил даже, а теперь – были бы силы, сам бы к ним ушел…».
Кадыров не может остановить войну, Медведев требует от него регулярных отчетов о борьбе с террористами, «конкретных мер». Рамзан нервничает, устраивает разнос своим головорезам, те терроризируют население, убивают мирных людей, выдавая их за боевиков. Это снова приобрело массовый, ежедневный характер. Правозащитники пишут об этом - их тоже убивают. Это естественное следствие логики войны, того взгляда на вещи, который по-прежнему исповедует российская власть — и который ни к чему, кроме новых убийств, не приведет.

UPD: Усам Байсаев об убитых чеченских правозащитницах

ЧУВАКИ!

Wed, 15 Jul 2009 10:29:35 GMT

Мы тут в "Русском Репортере" запускаем такой прожект, называется "Своими глазами". Суть его в том, чтобы приучить читателей самих писать репортажи.

Мы пытаемся создать ресурс, который будет аккумулировать происходящее в неформальной журналистике. От ЖЖ-агрегаторов наша затея отличается рамкой: мы хотим публиковать именно репортажи, а не дыбры и рассуждения. Лучшие репортажи будут публиковаться в бумажной версии «РР».

Одновременно мы открываем "кухню" редакции — будем рассказывать, как делали репортажи, можно будет обсудить детали процесса. И там же будут полные версии репортажей (в бумажную версию всегда что-то не влезает, а из хорошего расследования вообще публикуется процентов двадцать).

Если вы каким-то образом не жж-юзер, послать репортаж можно на сайт "РР" - тут описано, как. А обычные люди могут писать в rusrep - оттуда тексты тоже попадут на сайт.

Сome together, right now, over me!

Tue, 14 Jul 2009 23:09:11 GMT

Наткнулся тут в ютьюбе на видео, которую мы с Пашкой khaloymes, Дэниэлом Каном и Юльцом kunstkamera записали год назад в Нью-Йокре. Дело было в квартире у Майкла Альперта, который уехал в Европу, дал Дэниэлу ключи. Там такая шикарная квартира, на последнем этаже небоскреба, на Манхэттене, куча-куча книг и музыки; за окном - пожарная лестница, на которую можно вылезать курить, замирая от страха. И лунища светит на дома, крыши, лестницы, водяные цистерны на крышах, похожие на пепелацы (в НЙ на каждой крыше огромная железная бочка с водой). Короче, "папа с мамой уехали в Европу, оставили сыну квартиру или Бобик в гостях у Барбоса."
И Пашка с Дэниэлом говорят серьезно: нам надо поработать, записать обращение к съезду. Дело в том, что Ахмединежад незадолго до этого высказался в том смысле, что "если вы там в Европе так любите евреев, у вас такой комплекс вины - так и сделали бы им государство где-нибудь у себя, в Германии, например. Мы-то в чем провинились? Мы их не резали." И группа каких-то левых ебанатов обрадовались, подхватили идею и собрали в Веймаре съезд за учреждение нового еврейского государства в Тюрингии. Как раз народ оттуда разъезжается, жить некому... И Пашка с Дэном должны были записать приветствие. Пять часов утра, косые совершенно, от полнолуния маниакал. Я держал мыльницу и старался не смеятся - но все ржали по очереди, поэтому дублей двадцать этого эпохального заявления сделали. Мне очень понравилась дэнова музыкальная шкатулка с "интернационалом" - будто приветик из прошлого.

Дэниэл очень хороший чел, кстати
http://www.youtube.com/watch?v=8K-msAvOXF4
http://www.youtube.com/watch?v=ES4zfxXcrb8

ЕВКУРОВ

Tue, 30 Jun 2009 11:52:09 GMT

Наш ответ будет таким, как сказал Всевышний Аллах: «А награда за зло — равноценное ему зло»
Вчерашнее заявление боевиков по поводу покушения на Евкурова.

Как известно, 22 июня около восьми утра кортеж президента Ингушетии следовал из Назрани в Магас по федеральной трассе «Кавказ». Впереди шла машина ГАИ, за ней джип президента и джип с охраной. При Зязикове безопасность президентского кортежа обеспечивали сотни милиционеров, а трассу «Кавказ» во время его проезда перекрывали. Евкуров от этой практики отказался, ограничившись машиной сопровождения, требовавшей от впереди идущих водителей принять вправо. У поворота на Магас котеж стал обгонять «тойоту» с московскими номерами. Экипаж ГАИ дал команду принять вправо. Водитель «тойоты» свернул на обочину, направив багажник в сторону кортежа. Когда мерседес Евкурова поравнялся с ней, прогремел взрыв. Он был такой мощный, что качнуло всю Назрань, "тойоту" разорвало в клочья. Но машины сопровождения почти не пострадали — взрыв был профессиональный, направленный. Джип Евкурова отлетел в сторону и сгорел. Водитель и охранник погибли, у президента разорвана печень, сломаны ребра, сильное сотрясение мозга. Он в реанимации на искусственной вентиляции легких.

Прошло восемь месяцев со дня назначения Евкурова президентом. Взрыв подвел своеобразный итог первого этапа его правления, попыткам кардинально изменить положение дел в республике. На самом деле, евкуровский эксперимент важен не столько результатами, сколько полученным знанием. Впервые за многие годы на российском Кавказе попытались править как-то по-другому — и это очень ясно высветило проблемы и реальное состояние дел.

Как известно, республика встречала генерала как спасителя. За последние годы без Ингушетия без видимых причин стала самым горячим местом на Кавказе. Прошлой осенью, накануне назначения Евкурова я застал там такую картину: ежедневные перестрелки, боевики убивали милиционеров, силовиков и неугодных мулл. Те в ответ практиковали похищения, пытки и бессудные расстрелы на улицах. Началось массовое бегство милиционеров со службы, с наступлением темноты республика превращалась в абсолютно неконтролируемое пространство — люди сидели по домам и прислушивались к звукам очередей. При этом Мурат Зязиков упорно твердил, что Ингушетия — мирный процветающий край. Хотя под конец правления он боялся нос высунуть из Магаса, боевики были хозяевами положения. Единственное, что мог президент, - жестко покрывать все преступления силовиков и давить оппозицию, пытавшуюся кричать о происходящем. Кульминацией стало открытое убийство ее лидера Магомеда Евлоева - показавшее, что местная власть в полном неадеквате. Естественно, в ситуации безвластия процветало открытое воровство и взяточиничество, официальная безработица была более 60 процентов.
Поскольку еще пять лет назад Ингушетия была совершенно мирным регионом, люди связывали происходящее именно с Зязиковым. Доверие к местной и федеральной власти было нулевым. Наконец беспредел достиг такого масштаба, что вызвал стихийные выступления населения — и Зязикова сняли. Про генерала Евкурова люди ничего не знали, но встречали его как спасителя.
К удивлению многих, назначенный Москвой президент быстро показал, что он человек действительно достойный, серьезный и самостоятельный. Он сразу завоевал симпатию своей скромностью и открытостью. Прилетев в Назрань, он первым делом пошел в мечеть, чтобы поговорить с людьми — и дальше продолжал в том же духе: руководил в очень четком, простом, открытом стиле, совершенно несвойственном российскому начальству. На вопросы журналистов отвечал правду, по делу, не рисовался — докладывал как есть.
Видно было, что власть для него ценностью не является, он просто хочет оправдать доверие. У Евкурова был огромный карт-бланш — и он очень старался не опозориться.
Что удалось и не удалось ему за этот короткий срок?
В Ингушетии есть несколько очевидных больных тем: боевики, силовики, разгул преступности, коррупция, осетино-ингушский конфликт, безработица и недоверие к власти. От Евкурова ждали решения всех этих вопросов. Проблема в том, что совершенно не факт, что их вообще можно решить — по крайней мере без глубоких системных изменений.

КЛИМАТ
На самом деле, единственное, что удалось сделать Евкурову — это изменение общественного климата. При Зязикове республика жила в атмосфере страха и безысходности, а сейчас все говорят, что гораздо легче дышать.
«В политическом смысле, - говорит правозащитник Тимур Акиев, - при Евкурове все изменилось радикально. Сейчас Ингушетия, наверное, самый либеральный регион России. По телевизору стараются говорить правду, стали выходить независимые газеты. И президент сам открыт к общению, много раз встречался с и с нами, и с простыми людьми, придти на прием к нему можно. С родственниками похищенных он сидит часами. Главное, что он реально слушает людей, читает наши доклады - и способен менять свое мнение».
Евкуров активно привлекает к реальной работе правозащитников, что крайне необычно для российской власти. Он, например, проводит совместные совещания МВД и правозащитников. Омбудсманом назначен известный правозащитник Азамат Нальгиев, советником президента по правовым вопросам - адвокат Магомеда Евлоева Муса Плиев. На недавнем заседании совбеза в Махачкале Дмитрий Медведев заявил, что надо закрывать общественные организации, вредящие конституционному строю. На это генерал Евкуров возразил, что у него таких организаций нет: мы все работаем вместе и у нас полное взаимопонимание.
«Я не во всем согласен с Евкуровым, - говорит ингушский политик и правозащитник Магомед Муцольгов, - Но его интересует реальность. Он все время ездит по республике, смотрит, как в реальности дела обстоят. При мне была ситуация: он должен был ехать куда-то, и тут ему позвонили, сказали, что там его ждут, устроят показуху - Евкуров говорит помошнику: «Позвоните, передайте, что мы не приедем»...»
Президент заявил, что опубликует конкретный план развития республики: «Каждое село должно знать, сколько денег на село, на район выделяется. Всё будет расписано до 2015 года: когда, что, в каком селе, районе будет строиться. Чтоб люди знали, что садик, как бы они не просили, раньше чем, через 15 лет у них не появится, по приоритетам. Чтобы люди могли ориентироваться...»
Это разительно отличается от стиля Мурата Зязикова, который жил за семью заборами, в глухой обороне от боевиков и населения. Тем самым Евкуров завоевал реальное уважение и вообще вернул совершенно уже исчезнувшее доверие к власти. Это и мало, и много.

КОРРУПЦИЯ
Евкуров сразу же с армейской прямотой заявил, что будет сажать за воровство. При этом он сказал, что в коррупции, которая была до него, он разбираться не будет. Если уголовное дело заводится за старое воровство, подозреваемому предлагают сначала просто вернуть украденное. Если он возвращает, его не тронут - правила игры были другими. Но это в теории: на практике никто денег пока не вернул.
На бытовом уровне эта борьба сразу стала заметна. При Зязикове взятки брались совершенно открыто, поскольку было известно, что в Магасе их тоже берут без стеснения (В прошлом году Счетная палата выявила в Ингушетии финансовые нарушения более чем на 1,7 млрд рублей, нашла 24 объекта, построенных только на бумаге и т.п.) Раньше взятки брались за все — за поступление в ВУЗ, за устройство на работу, за выделение земельного участка и любые другие блага. Поскольку республика почти на 100 процентов дотационная, все деньги населения идут через бюджет. Естественно, их распределение — это прекрасная почва для коррупции.
Теперь Евкуров действительно начал сажать, заведено около 30 уголовных дел на разного ранга чиновников. В частности, посадили министра спорта Ису Оздоева, который украл деньги, выделенные на строительство республиканского спорткомплекса. Заведено уголовное дело на бывшего министра строительства Хамзата Бекова: "Когда мы посещали один из объектов, - рассказал Евкуров в интервью «Кавказскому Узлу» - узнали, что там котлован выкопан, деньги потрачены и плюс ещё бедолагу, дом которого на месте объекта раньше стоял, обманули, с четырьмя детьми. Я тогда сказал министру строительства: "Если Вы сейчас с семьёй переедете сюда жить, а свой дом отдадите этому парню, я вас оставляю министром, будете моим другом всю жизнь". Он при всех сказал: "Всё понял. Хорошо". Но этого не сделал. Ушёл в отставку. Но, сейчас всё равно будет уголовное дело..."
Известна история, как вскоре после назначения Евкуров встречался с милицией, и один милиционер встал да спросил, будет ли борьба со взятками в органах «потому что все знают, что начальство вымогает у сотрудников деньги...»
- Ну так покажи мне, кто у тебя вымогал, - сказал Евкуров.
Вот, он — милиционер показал пальцем на сидящего рядом начальника — и тот был уволен.
Вообще, главное, что президент показал людям, что он искренне против коррупции, что это не норма. «Я молю бога, чтобы он уберег меня от соблазна взять взятку,» - признался он как-то. Недавно Евкуров по телевизору просто сказал номер мобильника своего секретаря и попросил звонить по всем вопросам — в том числе, еслит взятку требуют. Поэтому на бытовом уровне взяточничество сразу ушло в подполье, чиновники боятся это делать, люди говорят, что с ними стало легче общаться. Но конечно взятки с населения — это только малая, видимая часть коррупции. А как бороться с серьезной коррупцией — непонятно. Во-первых, и в остальной России управы на нее нет. Во-вторых, на Кавказе есть явный примат семейных ценностей над общественными. Казнокрад, заботящийся о своих родственниках, искренне считает, что делает хорошее дело, и окружающие его не порицают.
В-третьих, традиционно российская власть на Кавказе (в том числе в советские годы) строилась на коррупционных механизмах. Радикальный пример этого — власть Рамзана Кадырова и его клана в Чечне. Глава Счетной Палаты РФ Сергей Степашин открыто говорит, что в собственности Кадырова находится вся республика. Но Москва идет на это ради управленческого результата. А опыта некоррупционного управления в регионе нет.
Для того, чтобы такое управление появилось, нужно, чтобы люди воспринимали российскую власть как свою. А этого нет. Надо отдать себе отчет в том, что Северный Кавказ — это колонизированная территория, и большинство людей воспринимают российскую власть как приемлемую, но чужую, стараются использовать ее в своих интересах. Надо или придумывать новые механизмы управления, или выращивать в армии побольше евкуровых.

ПРИГОРОДНЫЙ РАЙОН
Одна из главных проблем Ингушетии — осетино-ингушский конфликт. Взаимную ненависть ингушей и осетин человеку со стороны просто трудно представить. Как известно, история конфликта в том, что после высылки чеченцев и ингушей Пригородный район, отошел к Осетии. До этого никакой границы между осетинами и ингушами не было. Были осетинские, ингушские и казачьи села. Границу искусственно установил Сталин. В 1992 году ингуши попытались силой присоединить его обратно, а осетины при помощи российской армии изгнали ингушское население, с обеих сторон были сотни убитых. Дома ингушей были заняты беженцами из Южной Осетии, в которой тоже шла война. Впоследствии осетинские власти всячески препятствовали возвращению ингушей в свои дома, многие населенные пункты по-прежнему закрыты для возвращения. Из 70 тысяч беженцев в Пригородный район вернулись 18 тысяч. Для ингушей потеря части исконной территории, родовых сел — причина для глубочайшей обиды. Земля на Кавказе — это святое, за нее тут простые люди готовы воевать. Осетины, в свою очередь, не могут простить ингушам Беслан. Поэтому осетинские власти не пускали обратно ингушских беженцев под предлогом «невозможности совместного проживания». В целом этот конфликт между двумя субъектами федерации был уже вопиюще запущенным, для его урегулирования совершенно ничего не делалось. Боевики активно эксплуатировали тему Пригородного района в своей агитации.
В феврале Евкуров собрал съезд ингушского народа, который по конституции республики должен был проводиться каждый год, но при Зязикове не проводился. Главным пунктом на съезде было обсуждение закона о местном самоуправлении. Ингушетия была последним субъектом РФ, который его не принял. Камнем пректновения был вопрос, включать или не включать Пригородный район в состав республики. Оппозиция призывала не принимать закон, если Пригородный район не будет числиться в ее составе. Ее аргумент: если мы не требуем включить Пригородный район, значит мы де-юре отказываемся от своих законных требований. (Проблема в том, что по ельцинскому закону «О реабилитации репрессированных народов» район должен был быть возвращен Ингушетии. Но как это сделать, чтобы никого не обидеть, его создатели не подумали, и с остальным законодательством закон не согласуется.)
Но Евкуров твердо повел линию за принятие закона без Пригородного района: «Не надо требовать нереальных вещей. Сегодня руководство страны не пойдет на то, чтобы отдать Пригородный район ингушам... Нельзя давать неосуществимую надежду людям... Да, мы оставляем за собой право передавать своим потомкам знание, что Пригородный - это исконная ингушская земля, и осетины не должны этого отрицать...» (К слову, сам Евкуров родом именно оттуда). Идея Евкурова: мы отказываемся от формальных притязаний на Пригородный район, требуя в обмен урегулирования конфликта и возвращения беженцев: «Если 100 домов ингушами были покинуты, 100 домов и должны теперь быть заняты. На это нужна воля - воля руководства страны». Очевидно, что эта идея была согласована и одобрена в Кремле. Евкуров гнул свою линию так твердо, что хотя многие делегаты (как и большинство ингушей) в душе считали, что Пригородный район надо поскорее вернуть, они были подавлены его авторитетом. Серьезного сопротивления не было — и в резулььтате делегаты проголовали за одобрение закона. Евкуров легитимизировал через съезд свою непопулярную позицию.
Пока конкретных подвижек в вопросе возвращения беженцев нет. Никаких протоколов с осетинской стороной не подписано. Но на уровне чиновников отношения улучшились. С осетинской стороны стали звучать слова о дружбе, братских народах — совершенно невозможные несколько месяцев назад. Так что, возможно, дело сдвинется, хотя реальное примирение народов в рамках новых границ — процесс очень сложный.

БОЕВИКИ
Главное, чего ждали от Евкурова — это уменьшения стрельбы, национальное примирение. И надо сказать, что он действительно делал максимум из того что позволяли его полномочия. Он относился к боевикам, как давно не принято — по-человечески. В российском истеблишменте, прессе давно стало нормой отношение к ним как к диким зверям, террористам, с которыми нельзя вести переговоры. Евкуров старался вернуть их в правовое поле. Он заявлял, что боевики — это тоже граждане республики, они должны быть наказаны, отсидеть, но затем надо заниматься их трудоустройством и реабилитацией. «Бывает, что за человеком числятся доказанные преступления, но он одумался. Тогда я собираю представителей правоохранительных органов, узнаю, какой дадут срок, где посадят. Говорю родителям: вашему сыну грозит максимум пять лет, мы даем четыре и сажаем вот в эту колонию, где его никто не тронет, а вы сможете каждый месяц ездить к нему. Для меня самое важное – остановить его... При личном общении я проверяю, хочет ли он на самом деле вернуться к нормальной жизни. На всякий случай даю родителям и ему самому свой контакт....»
Вообще, Евкуров демонстрировал какое-то совершенно невоенное миролюбие: например, отпустил двух девушек-боевиков, сдавшихся во время операции в Слепцовске (совершенно невозможная год назад ситуация). Более того, президент подал в Кремль предложение амнистировать всех боевиков: «Даже если ни один из боевиков не сдастся, в любом случае плюс есть, потому, что мы идём навстречу. А если сдадутся, то мы будем не с оружием в руках выставлять за себя совершать преступления, уже законно, якобы. А наоборот – вот он живёт, я обеспечу ему работу, он будет вечером приходить к участковому, отмечаться. Как что-то случается – он сразу первый на проверку попадает, алиби представляет. Выезд из села в соседнее село – только с разрешения. Введём такой жёсткий режим. Пусть живёт у себя дома. По крайней мере, будет живой, и мы будем знать, что он преступления не совершает.»
Также Евкуров отменил позорную практику невыдачи семьям тел убитых. Он неоднократно заявлял, что нельзя преследовать ваххабитов за их убеждения, нельзя наказывать родственников боевиков (что активно делается в Дагестане и Чечне, где репрессии против родственников — основной механизм борьбы с боевиками.)

К сожалению, искренние усилия генерала принести мир в республику за полгода не увенчались никаким успехом. Наоборот: уровень насилия вырос в полтора раза. Отчасти это объясняется тем, что федеральные боевики усилили свою активность. Было много спецопераций и боевики в ответ на это тоже старались показать зубы. Но главное, боевики, боясь потерять инициативу, старались обострить обстановку. Они с самого начала заявили, что назначение Евкурова для них ничего не значит, что он для них такая же «кафирская марионетка», как из Зязиков. Общественное примирение совершенно не входило в их планы, поскольку смысл их существования — это священная война, джихад.

СИЛОВИКИ
Одна из главных проблем Ингушетии — произвол силовиков: похищения людей, пытки и бессудные казни. Придя к власти, Евкуров заявил, что это прекратится. Силовики будут действовать в рамках закона и согласовывать свои действия с местной прокуратурой и милицией. На практике это получалось туго. Похищения и расстрелы только участились, многие случаи свидетельствовали о том, что спецслужбы Евкуров не контролировал.
Например, был похищен Гапур Танкиев — его затолкали в машину в пятнадцати метрах от здания ФСБ, но те упорно уверяли, что ничего не видели. В Орджоникидзевской во время спецоперации силовики заблокировали двух боевиков в многоквартирном доме, пять часов расстреливали их из гранатометов, а другим жителям не давали выйти — хотя там были женщины и дети. Потом жителей выгнали, а квартиры разграбили. Местную милицию на спецоперации по-прежнему не допускают. Например, в апреле сотрудники УФСБ расстреляли Адама Аушева, который был братом боевика. По мнению правозащитников, после убийства, ему подложили ему автомат, а ингушскую милицию, в том числе замминистра МВД Ису Гиреева на место операции не пустили. Были и совсем странные случаи: например в январе у железнодорожного вокзала была обстреляна милицейская машина, милиционеры стали отстреливаться, убили напрадавшего, он оказался сотрудником ФСБ Сергеем Стариковым.
Все это больно ударяло по авторитету Евкурова, потому что он заявлял, что все силы в республике ему подчиняются. Президент встречался с родственниками похищенных и сказал, что постарается расследывать. Зязиков это тоже всегда обещал, но никогда не делал. А Евкуров действительно расследовал. На заседании Совбеза он заявил, что недавно исчезнувшие Танкиев и Цизоев были похищены и вывезены в Чечню сотрудниками ОРБ-2 (федеральная структура МВД, знаменитая своим пыточным лагерем в Чечне). Евкуров сказал Медведеву, что такие действия подрывают его авторитет, а значит, и авторитет федеральной власти. Он приостановил деятельность ОРБ-2 в Ингушетии и запретил пропускать его сотрудников из Чечни. Недавно он также поменял начальника ингушского ФСБ. Короче, Евкуров действительно пытается взять контроль над силовиками в свои руки. Но понятно, что процесс это трудный — потому что существует глубокое противоречие между тем, как понимают ситуацию прикомандированные федералы и тем, как она декларируется государством населению. Военные искренне полагают, что они здесь защищают Россию — по сути на вражеской территории. Идея прав человека в военную парадигму не вписывается по определению. Они борются с боевиками, делают это как умеют. Обычно у них нет ничего, кроме оперативных данных, никаких доказательств - передать следственным органам им нечего. Поэтому они предпочитают убить предполагаемого боевика, а не пускать дело законным путем. Попытки местной власти как-то вмешиваться, их ограничивать они воспринимают как палки в колеса, вредительство. Чувствуя, что их пытаются ограничить, они в эти полгода тоже шли на обострение. Как показывает практика, влиять на них можно, но в целом ситуация вряд ли изменится, пока военные будут основным инструментом на Кавказе.

СПЕЦОПЕРАЦИЯ 2009
Через полгода правления Евкурова стало ясно, что уровень насилия только растет, боевики идут на обострение. Поставленная Кремлем задача не выполняется. Единственное, чем мог похвастаться президент за полгода работы — восемьдесят примирившихся семей-кровников. Действительно Евкуров специально собирал кровников, просил их примириться, призвал старейшин и мулл работать над этим. Засуетились старики-мирильщики, процесс и правда активно пошел. Но на самом деле, почти все эти сорок примирений — старые ссоры, порой восьмидесятилетней давности. Они тяжким грузом висели на семьях — и призыв президента был хорошим поводом его снять. Свежих убийств, тех что принесла нынешняя война, там нет. Эта волна примирений — скорее символ того, что люди в Ингушетии хотят мира, чем свидетельство реального замирения.

И 16 мая Евкуров пошел на то, что на что ему рано или поздно пришлось бы пойти в его положении - предпринял попытку силового решения. На специальной встрече он договорился с Кадыровым о совместных действиях, и почти весь личный состав МВД обеих республик, около пятнадцати тысяч человек были были брошены в труднодоступные горные районы. Лесные массивы блокированы силовиками, мобильные отряды, сменяя друг друга, прочесывают леса. Операция отличается тем, что в ней почти (кроме поддержки с воздуха) не принимают участие федералы. В Ингушетию пустили кадыровцев (в основном из делимхановского "нефтеполка") — подразделения значительно более свирепые, чем ингушская милиция. В окрестностях сел Аршты, Даттых, Бамут, Мужичи, Чемульга, Верхний и Нижний Алкун идут бои, убито порядка тридцати боевиков и примерно столько же милиционеров.
Большинство это решение приветствовали - люди устали от насилия, а моральный перевес сейчас на стороне Евкурова. Вообще, люди уже давно перестали понимать, кто стреляет на улицах Назрани. Скажем, когда началась спецоперация, по телевидению торжественно показали захват группы из 15 боевиков. Через три дня всех их отпустили, поскольку оказалось, что это были не боевики, а вооруженная группа баталхаджинцев (одна из суфийских сект), якобы, охранявшая свои автозаправки. При этом, как говорят, две из их машин числились в угоне, оружие, естественно, было незарегистрировано. Короче, как при любой войне, в республике расплодилась куча разнообразных вооруженных формирований. Простым людям уже не важно, кто в кого стреляет, им просто хочется, чтобы это кончилось. Первые две недели после начала спецоперации в Назрани действительно наступила тишина. Очевидно, была разорвана связь между городским подпольем и командованием в лесу. Но это было, так сказать, затишье перед бурей.

Но пятого июня, по всей видимости, был серьезно ранен лидер боевиков Доку Умаров — и подполье начало мстить. В тот же день был убит глава МВД Дагестана, 10 июня была расстреляна заместитель председатель Верховного суда Ингушетии Аза Газгиреева, через три дня - бывший секретарь совбеза республики Башир Аушев. И наконец 22 июня был взорван сам Евкуров.
Новизна ситуации в том, что сейчас боевики идут ва-банк, не оглядываясь на население. Например, на днях был убит сотрудник наркоконтроля Точиев, при этом были ранены его жена и маленький ребенок. Был убит судебный пристав Угурчиев, совсем молодой парень, оставшийся последним мужчиной в семье (его братья и отец погибли во время нападения боевиков на Ингушетию в 2004 году). Судья Аза Газгиреева - женщина, почти не замешанная в противостоянии с боевиками, во время ее убийства был ранен 6-месячный ребенок. Для российского обывателя это не очень заметно, но для ингушей ранение ребенка, убийство женщины или последнего сына у старых родителей — это тяжелые преступления. Наконец, покушение на самого Евкурова не может вызвать ничего, кроме возмущения у подавляющего большинства ингушей. Но боевики сейчас совершают громкие убийства - не чтобы привлечь население, а чтобы запугать. Теперь их влияние, как и силовиков, в большой степени строится на страхе. Человек десять раз подумает, выступать ли против них.

Что тут важно понимать: Северный Кавказ и Ингушетия в частности — не только часть России, но и часть исламского мира. (Из Москвы это как-то не видится.) Происходящие в нем процессы так же естественно влияют на положение там, как и процессы, происходящие в России. Российские власти (и Евкуров в том числе) все время говорят, что боевиков финансируют из-за рубежа. Это правда, но если бы все было так просто, Россия давно бы победила — у нее гораздо больше денег. Надо отдавать себе отчет, что у подполья - огромная энергия. Потому что идея джихада отвечает некоторым людям на очень глубокие вопросы - иначе бы они не шли умирать. Она сильнее, чем энергия клановая, и уж тем более энергия защиты российской государственности. Она напоминает энергию большевиков или эсеров в начале века. То, что это движение можно просто «замочить в сортире» — абсолютно неоправданная иллюзия. В каком-то смысле воевать с ними — это тушить пожар бензином. Но и договориться с ними очень сложно (тем более, что никто в Москве не собирается). С приходом Евкурова подполье радикализовывалось — а в последний месяц этот процесс еще усилился. В общем-то естественно, что новой политикой Евкуров дестабилизировал стабильно-больную ситуацию в республике - а попытка хирургического вмешательства все еще больше обострила.

Евкуров своем уровне полномочий он оказался заложником ситуации. Генерала послали на заведомо трудную и опасную позицию. Он должен делать то, что родина велела - при том, что мишенью будет он сам. В каком-то смысле драма Евкурова похожа на драму остальных вайнахских генералов — Дудаева, Масхадова, Аушева - несмотря на то, что они по разные стороны баррикад. Люди, вырванные из традиционной среды, воспитанные в кодексе офицерской чести, были вынуждены взять на себя больше, чем они могли справиться, и не имели морального права отступить. После чего на их место приходит Кадыров.
Трагедия войны в том, что она убивает и плохих и хороших. И человек, пытающийся сопротивляться ее злой логике, рискует не меньше, чем жестокий убийца. Остается только надеяться, что у генерала Евкурова хватит мужества этой логике и дальше не подчиняться.

UPD: Интересные статьи:
про феномен Евкурова - Сергей Маркедонов "Удойно-стальное мышление", Андрей Бабицкий "Покушение на Россию"
про подполье в КБР и КЧР - Дэмис Поландов "КТО – это не ответ, а вопрос"
свежее интервью с Доккой Умаровым

СТУДЕНЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В ИРАНЕ

Sat, 27 Jun 2009 08:52:29 GMT

Студент, зарубленный штурмовиками-басиджами.

http://ostap.livejournal.com
http://pashili.livejournal.com
http://anoushe.livejournal.com
http://v-phi.livejournal.com
http://omniamea2007.livejournal.com
http://amica-veritas.livejournal.com
http://agacan.livejournal.com
http://katamay.livejournal.com
http://kornelij.livejournal.com

"Завтра я пойду на демонстрацию. Возможно там прольётся кровь. Возможно я буду одной из тех, кого там убьют. Я слушаю все мои любимые песни. Я даже хочу потанцевать под несколько из них. Я всегда хотела сделать очень узкие брови. Да, может быть я зайду в салон перед демонстрацией! Есть несколько любимых киносцен, которые я должна пересмотреть. Ещё я хочу заскочить в библиотеку. Надо перечитать стихи Форуг и Шамлу. Все семейные фотографии пересмотрены. Надо позвонить друзьям и попрощаться. Всё, что у меня есть - две полки книг, которые я оставляю своей семье. До диплома всего два экзамена, но кого это сейчас волнует. Голова идёт кругом."

Я сегодня пришла, чтобы сказать: я жива. Но сестра моя погибла на руках отца... Пришла, чтобы сказать: у сестры были великие мечты... Она любила, как я. Она любила, когда ветер играет с ее волосами. Она, как я. читала стихи поэтессы Форуг. Она хотела влюбиться в мужчину с растрепанными волосами и хотела родить дочь, чтобы заплетать ей косу, чтобы петь ей колыбельные песни. Моя сестра погибла от бессилия. Моя сестра погибла, потому что у зла нет предела.

После этого видео глаза моего брата были полны слез. Меня душил такой гнев, что плакать не хотелось. “А нечего шляться по улицам”, заметила моя мать, вообще-то вовсе не бесчувственный человек. В пятницу, когда Верховный Лидер в транслируемой на весь Иран проповеди объявил, что готов отдать жизнь “в поддержку ислама”, моя мать разрыдалась, как и многие слушатели, включая молитвенный зал, полный взрослых мужчин. Видео с Недой ее не тронуло потому, что противоречило ее коренным презумпциям. Меня ее спокойная реакция задела, и она мой гнев сразу заметила. “Сын, вам с братом промыли мозги западные медиа… Зачем вы им верите?” Обычная реплика наших родителей, когда обнаруживается пропасть между нашими взглядами."

ДЕСЯТЬ ЛЕТ В СОРТИРЕ

Thu, 18 Jun 2009 07:38:21 GMT

Я тут накатал заметку про обострение на Кавказе. Она казенная, но ситуацию примерно описывает. Но сперва поглядите эти видео.

http://www.youtube.com/watch?v=zU4pe_xCffo
http://www.youtube.com/watch?v=YQW83Jxol6Y
http://www.youtube.com/watch?v=ks91Ng6u38U
http://www.youtube.com/watch?v=H3CA894vguE
http://www.youtube.com/watch?v=jnCAHHuoWKU

Последнее время на Северном Кавказе происходит резкое обострение и без того стабильно-острой ситуации. Начиная с 17 мая, когда террорист-смертник взровал себя у здания республиканского МВД в Грозном, в горных районах Чечни и Ингушетии началась масштабная операция против боевиков. Во всех горных районах Чечни - и особенно в Сунженском районе Ингушетии уже месяц идут бои с применением авиации и артиллерии. Пятого июня появились сведения о ранении или гибели лидера всех кавказских боевиков Докки Умарова. В тот же день был убит министр внутренних дел Дагестана Адильгерей Магомедтагиров и крайне усилилась активность боевиков. На прошлой неделе в Назрани были убиты зампредседателя Верховного Суда Ингушетии Аза Газгиреева и бывший вице-премьер Башир Аушев.

Операция в Чечне и Ингушетии началась уже на следующий день после теракта у МВД. Президенты Кадыров и Евкуров на специальной встрече договорились о совместных действиях, и почти весь личный состав МВД обеих республик, около пятнадцати тысяч человек были был брошены в труднодоступные горные районы. Лесные массивы блокированы силовиками, мобильные отряды, сменяя друг друга, прочесывают леса. По сообщениям обеих сторон, продолжаются бои в окрестностях сел Аршты, Даттых, Бамут, Мужичи, Чемульга, Верхний и Нижний Алкун. Власти Чечни и Ингушетии предпринимают первую серьезную попытку разгромить боевиков. Операция отличается тем, что в ней почти (кроме поддержки с воздуха) не принимают участие федералы. В Ингушетию пустили кадыровцев (в основном из делимхановского "нефтеполка")— подразделения значительно более свирепые, чем ингушская милиция. Хотя действия совместные, а боевики одни, ситуация в Чечне, Ингушетии и Дагестане очень разная.

ЧЕЧНЯ
У Кадырова с боевиками личные счеты, поскольку они портят картину образцового порядка. Чечня, как правильно заметил Сергей Степашин, находится в собственности президента. Телевидение круглыми сутками заходится в экстазе от его мудрости, все боятся одного его взгляда — а в горах сидят боевики и смеются над ним. Это неприятно. Кроме того, чеченские власти до сих пор нервничают по поводу своей легитимности. Чеченские газеты заняты двумя вещами: поют осанну Кадырову и ругают Докку Умарова. Существование Имарата Кавказ (самопровозглашенное государство боевиков) не дает им покоя, поскольку идея независимости в чеченском обществе подспудно сильна. Власти Чечни вынуждены соревноваться с боевиками в ее эксплуатации. Кадыров ведет серьезную работу по выманиванию из эмиграции бывших лидеров сепаратистов. Похоже, что только непримеримость Генпрокуратуры РФ не дает вернуться Ахмеду Закаеву, с которым президент договорился. Порой ситуация выглядит совсем абсурдной. Недавно по чеченскому телевидению показывали трехчасовую передачу, где бывшие лидеры сепаратистов во главе с Кадыровым гневно разоблачали Аслана Масхадова за то, что тот был готов... пойти на переговоры с Россией.

Но при этом серьезного военного противостояния с кадыровцами у боевиков в последние годы не было. Вялотекущая война в горах шла - но с федералами. Мобильные отряды тех и других рутинно охотились друг за другом. Столкновений с кадыровцами боевики избегали: те сами на 80% бывшие боевики. А на равнине и вовсе было спокойно. Взрыв в Грозном был первым крупным выпадом против Кадырова. Возможно, активная реакция президента связана и с необходимостью поправить перед Москвой свою репутацию, пострадавшую от многосчисленных скандалов с заказными убийствами.

Сразу после взрыва Кадыров выступил в мечети с угрозами в адрес родственников боевиков. Он сказал, что все они пособники бандитов, у них есть связь с горами, и теперь у них «будут большие проблемы». На самом деле, идея эта не новая, Кадыров уже не раз заявлял, что семьи отвечают за своих ушедших в горы. В прошлом году кадыровцами были сожжены не менее тридцати домов, принадлежавших родителям боевиков. Такие семьи живут в постоянном страхе — хотя, как правило, влияния на своих детей не имеют: никакие родители по доброй воле сына в лес не отпустят. После терракта у здания МВД и начала спецоперации в горах давление на гражданских жителей еще усилилась. Правозащитники отмечают увеличение количества похищения людей. Как известно, в 2007 году после указаний Рамзана Кадырова эта практика почти прекратилась — но сейчас снова возвращается в чеченскую повседневность. Похищенных — в основном родственников и соседей — пытают, чтобы узнать что-то о боевиках или тех, кто собирается в горы. Как сказал Кадыров, он будет преследовать не только тех, кто ушел, но тех, кто хотя бы подумал об этом. По республиканскому телевидению показывают кадры, где кадыровцы, привезя труп убитого боевика к нему во двор, заставляют родителей публично отречься от сына. Тех, кто не соглашался, избивают. «Естественно, принашем менталитете у многих такие вещи вызывают обратную реакцию, — говорят правозащитники, - Молодежь уходит в горы..» Часто братья и друзья боевиков вынуждены уходить, опасаясь за свою жизнь.

ИНГУШЕТИЯ
В Ингушетии ситуация совсем иная. В отличие от Чечни, идея независимости никогда не была здесь сколько-нибудь популярной. Однако именно Ингушетия стала в последние годы самым горячим местом на Кавказе. Буквально каждый день там происходят перестрелки, боевики убивают милиционеров, силовиков и неугодных религиозных деятелей. В ответ силовики практикуют похищения, пытки и бессудные расстрелы на улицах. В прошлом году вакханалия насилия достигла масштабов скрытой гражданской войны — что наконец вызвало выступления населения, кончившиеся отставкой президента Мурата Зязикова. Поскольку еще пять лет назад Ингушетия была совершенно мирным регионом, люди считали, что именно Зязиков отвечает за творящийся беспредел. Бывшего президента обвиняли в том, что он покрывал все преступления силовиков, жестко давил оппозицию и вообще отрицал существование проблемы. При этом в республике процветало воровство, а официальная безработица составляла порядка 80 процентов. Под конец своего правления ситуацию президент вообще не контролировал, боевики были хозяевами положения.

Полгода назад Мурат Зязиков был снят, на его место поставили генерала Юнус-Бека Евкурова. Он сразу завоевал большую симпатию населения, поскольку показал себя человеком очень открытым, разумным и честным. Очевидно, Москвой ему был выдан большой карт-бланш: Евкуров провел радикальную либерализацию, по телевизору начали говорить правду о происходящем, стали выходить оппозиционные газеты, президент активно привлекает к работе правозащитников и тейповых старейшин, стал конкретно бороться с коррупцией. Он неоднократно говорил, что хочет вернуть ушедших в горы парней, найти им работу, готов заботиться о семьях сидящих в тюрьме боевиков. Две участницы подполья, сдавшиеся во время спецоперации, были отпущены на поруки — невозможная раньше история. Ходит слух, что Евкуров даже пытался вести переговоры с командиром ингушских боевиков Магасом. Так или иначе видно, что Кремль разрешил ему очень многое — лишь бы был результат. А его, увы, нет. За полгода уровень насилия вырос в полтора раза. Евкуров пытается демонстрировать какие-то подвижки, ведет работу по примирению кровников. Но реальная гражданская война между силовикам и боевиками пока никуда не делась. Прикомандированные силовики, прежде всего ФСБ, Евкурову по-прежнему не подчиняются — поэтому похищения, пытки и бессудные казни продолжаются. Боевики тоже активизировались, желая показать, что смена власти в республике для них ничего не значит. Конечно, здравая политика даст какие-то результаты, но не скоро и постепенно. А пока похвастаться Евкурову нечем.

Поэтому президент предпринял попытку силового решения. Большинство населения это приветствует - люди устали от насилия, а моральный перевес сейчас на стороне Евкурова. Это новая ситуация - боевики даже были вынуждены оправдываться, отрицать свою причастность к убийству проповедника Мусы Эсмурзиева. Вообще, люди уже давно перестали понимать, кто стреляет на улицах Назрани. Например в январе у железнодорожного вокзала была обстреляна милицейская машина, милиционеры стали отстреливаться, убили напрадавшего, он оказался сотрудником ФСБ. Или, скажем, когда началась нынешняя спецоперация, по телевидению торжественно показали захват группы из 15 боевиков. Через три дня всех их отпустили, поскольку оказалось, что это были не боевики, а вооруженная группа баталхаджинцев (одна из суфийских сект), якобы, охранявшая свои автозаправки. При этом, как говорят, две из их машин числились в угоне, оружие было незарегистрировано, а из одного автомата недавно была убита подпольная торговка водкой. Короче, как при любой войне, в республике расплодилась куча разнообразных вооруженных формирований. Простым людям уже не важно, кто в кого стреляет, им просто хочется, чтобы это кончилось.

ДАГЕСТАН
Ситуация в Дагестане похожа на ингушскую тем, что боевики там тоже почти ежедневно отстреливают милиционеров, а силовики похищают и пытают мирных жителей. В остальном же она самобытна и крайне сложна. Во-первых, государство там поделено между этническими группировками. В республике сложилась неформальная система представительства основных этносов в системе управления: разные ведомства традиционно «закреплены» за этническими кланами, что позволяет им избегать слишком острой борьбы. Скажем, лакцам принадлежит пенсионный фонд — и т.п. В этом есть своя мудрость, но, естественно, это ведет к невиданной даже по кавказским меркам коррупции. Все властные группировки связаны с криминалом — хотя «связаны» это какое-то не то слово. У всех есть свои вооруженные формирования. В 1999 году, под шум борьбы с отрядами Басаева, все они были легализованы — как правило в виде ведомственных силовых подразделений: охрана газопровода, железной дороги и т.д — смотря кому какое ведомство принадлежит.

Но межклановый паритет динамичен: они все равно борются — то и дело со спонтанной стрельбой. Часто в перестрелках принимают участие чиновники высокого уровня, обычно главы районов почему-то. Еще чаще происходят заказные убийства. Например, была яркая история с запмпредом премьера Амучи Амутинова. Он подозревался в покушении на чемпимона мира по ушу-саньда Гасан Гасанова. Гасанов заявил следствию, что Амутинов просил его поработать киллером в отношении высокопоставленных лиц, а когда тот отказался, попытался убить его как нежелательного свидетеля. Гасанов выжил, но его брат, через которого передавалась просьба, вскоре исчез. Затем было совершено два неудачных покушения на самого Амутинова — как он заявил, его заказал начальник железной дороги Гази Газиев. Подозреваемыех исполнителей нечеловечески пытали на следствии (для чего специально возили в Грозный, в пыточный лагерь ОРБ-2), на суде они отказались от своих показаний — и судья их оправдал. Вскоре судья был убит, а главный обвиняемый, начальник охраны железной дороги, и его адвокат чудом выжили при покушениях.

Последним громким делом было убийство лидера дагестанского «Яблока» Фарида Бабаева, видимо, единственного независимого от кланов дагестанского политика. Он боролся с похищениями людей «шестым отделом». Поиск заказчиков привел следствие в центральный аппарат МВД — после чего все свидетели отказались от своих показаний, и дело и заглохло. Эти истории вполне отражают состояние дел в Дагестане.

В республике есть несколько могущественных фигур: махачкалинский мэр Саид Амиров, хасавюртовский Сайгидпаша Умаханов, глава Кизлярского района Сагид Муртазалиев, полпред Дагестана Гаджи Махачев — и теперь покойный Адильгерей Магомедтагиров. Все они хотели бы сменить на президенском посту Муху Алиева и отношения между ними очень непростые. Скажем, на Саида Амирова было совершено восемь покушений, причем последним взрывом снесло пол-улицы. После него мэр передвигается в инвалидной коляске, в народе его зовут «кровавый Рузвельт» - имея в виду, что в долгу он тоже не остается. Короче, если бы никаких ваххабитов не существовало, убийство Магомедтагирова все равно бы никого не удивило.

Во-вторых, здесь имеется глубокое религиозное противостояние. Дагестан издревле был исламским центром Кавказа, здесь всегда шла активная религиозная жизнь. Традиционно огромную роль тут играет суфийский орден Накшбандия (к которому в свое время принадлежал Имам Шамиль). Свое влияние он не терял и в советские годы, очень многие члены дагестанской элиты являются последователями нынешнего шейха Саида-Афанди Чиркейского. Если в прочих республиках Северного Кавказа официальное духовенство находится на службе у власти, то тут, скорее, наоборот.

С другой стороны, здесь же в 70-х годах зародилось и движение за возрождение чистого ислама, позже прозванное «ваххабизмом». Оно имеет тысячи приверженцев среди обычных людей, сельских жителей. В большой степени салафия является реакцией именно на клановость и коррупцию дагестанского общества. Усматривая в салафитах опасных конкурентов, суфиии ведут с ними жестокую борьбу. Дагестан является единственным регионом, где «ваххабизм» сам по себе считается уголовным преступлением, сотни людей сидят в тюрьме за убеждения. Это противостояние накладывается на войну властей и боевиков, придавая ей еще большую жестокость. Часто под прессом силовиков оказываются целые села. В Дагестане есть страшное словосочетание «шестой отдел» - местное управление по борьбе с терроризмом и экстремизмом, прославившееся похищениями и совершенно жуткими пытками салафитов. Известно, что его сотрудники сами себя называют «джамаатом» и считают, что ведут священную войну. Все это делалось под непосредственным руководством покойного министра, который тоже был верным мюридом шейха. (Дагестанские менты рассказали Мике Великовскому, что лично Магомедтагиров и завел в республике моду на пытки. Он любил это дело смолоду, засчет них слыл очень эффективным сотрудником - и потом стал требовать того же от подчиненных...)

В СМИ обсуждаются две версии убийства Адильгерея Магомедтагирова: боевики и межклановая борьба. Накал войны с боевиками, конечно, сильнее, чем межклановые разборки. Разборки это норма, порядок вещей. А боевики — враги этого порядка, так сказать «внесистемная оппозиция». Им все равно, кто будет следующим президентом, — потому их боятся. Магомедтагиров был их главным врагом, они давно охотились на министра, четыре раза устраивали покушения. Вообще, охота на высокопоставленных офицеров и чиновников — фирменный стиль Джамаата «Шариат» (так себя называют дагестанские боевики). За последние месяцы ими были убиты семь майоров, подполковник и полковник милиции и замначальника штаба внутренних войск МВД по Северному Кавказу Валерий Липинский. А недавно - заместитель муфтия Дагестана, один из главных идеологов борьбы с «ваххабизмом» Ахмед Тагаев. Сами боевики уже взяли ответственность на себя. Об этом заявил полевой командир Ибрагим Гаджидадаев (в прошлом чемпион мира по ушу), организовавший два предыдущих покушения на министра. Он сказал, что это, помимо прочего, месть за издевательство над его родным селом Гимры, полгода находившегося в осаде силовиков.

За клановую версию говорит то, что главу МВД убили из дорогой снайперской винтовки «Винторез», а прикрывали снайпера из бесшумного автомата «Вал», которые имеются в распоряжении только у спецслужб и вряд ли могли попасть к боевикам. Как ни странно, эту версию сразу стали озвучивать сами власти Дагестана. Президент Муху Алиев заявил, что Магомедтагирова «заманили» на место убийства. (Хотя сложно представить, как дагестанец мог не придти на свадьбу дочери своего зама.) Кажется, властям республики легче признаться, что они стреляют друг друга, чем то, что боевики становятся все сильнее.

БОЕВИКИ
Уже много лет Рамзан Кадыров заявляет, что в горах осталось 50-70 боевиков, которых он на днях уничтожит. Между тем, судя по официальным данным, в прошлом году было убито и задержано 546 боевиков, а только за время ныынешней спецоперации уничтожено 27 их баз. Глава Следственного комитета РФ Александр Бастрыкин недавно проговорился, что на Северном Кавказе действует порядка полторы тысячи боевиков. Президент Ингушетии оценивает размеры подполья в республике в «сотни боевиков и тысячи пособников». Цифры, которые в частных разговорах приводят российские военные в Чечне, - порядка 700 челоек. Впрочем, численность боевиков, как говорят знающие люди, большого значения не имеет. Сколько их ни убивают, их всегда примерно 700 человек - потому что на столько штыков у них есть финансирование. Недостатка в людях партизаны не испытывают: молодежь, которая пытается уйти в лес, они обычно отсылают обратно - нечем кормить и вооружать. «Если бы были деньги, они бы тут формировали полки и дивизии...»

Важно понимать, что нынешние боевики — это совсем не те боевики, что пять лет назад. Во время войны это были разрозненные отряды, состоявшие из людей с очень разной мотивацией. Большинство из них, когда стало понятно, что война проиграна, перешли к Кадырову. С тех пор сопротивление очистилось от случайных людей и превратилось в религиозную секту с четкой идеологией. Ее у нас называют «ваххабизм» или «нетрадиционный ислам», но если быть точным, это джихадизм. Боевики действительно салафиты, но их главная идея это джихад - священная война как путь духовного очищения. Жить моджахедом, терпеть лишения и умереть в бою — вот их цель, а независимость Чечни их давно не интересует. Боевики полностью отказались от национальной идеологии, подполье стало интернациональным и распространилось на весь Северный Кавказ, кроме Осетии и Адыгеи. Два года назад лидер боевиков Докку Умаров заявил о ликвидациии Чеченской Республики Ичкерия и создании Кавказского Имарата. Это было не словесное упражнение, а отражение реальных процессов. Лондонское «правительство ЧРИ» во главе с Ахмедом Закаевым осталось за бортом.

Героический пафос джихада крайне привлекателен для многих молодых людей. Если человеку надоело мириться с окружающей грязью и лицемерием, если он не хочет жить в страхе перед кадыровцами, а тем более, если его пытали, убили его брата - у него есть реальная альтернатива: порвать со всем, уйти в лес, встать на путь джихада. Его встретят, поддержат, научат. Ролики боевиков доступны в интернете, моральный облик «моджахедов» разительно контрастирует с людьми, которые выступают по чеченскому телевидению. Стандартная схема такова: молодой парень увлекается идеей чистого ислама, попадает в поле зрения спецслужб, его забирают, бьют, угрожают — он уходит в лес. Потом, подчиняясь логике войны, он начнет убивать рядовых милиционеров и в конце концов станет шахидом в каком-нибудь осажденном спецслужбами доме.

Смерти боевики не боятся - что делает борьбу с ними очень трудной. Кроме того, они прекрасно знают, что, если они сдадутся, их будут пытать, поэтому почти никто не сдается. Вернутся же из лесу в мирную жизнь практически невозможно. Хотя после терракта Рамзан Кадыров заявил, что никакой амнистии боевикам больше не будет, сами боевики-то знают, что ее никогда и не было: амнистировали только сдавшихся «бригадных генералов», остальные шли в тюрьму на огромные сроки. Получить амнистию могли только те, кто в реальности не были боевиками, а оговорили себя под давлением. Они покупали автоматы и «сдавались с повинной» для выполнения милицейской отчетности.

Взрыв в МВД вызвал большую реакцию, но пресса мало говорит о том, кто был террористом-смертником. А именно это, на самом деле, было месседжем терракта, об этом будет думать молодежь в Чечне. Взорвал себя известный тренер, олимпийский чемпион и чемпион Европы по греко-римской борьбе Беслан Чагиев, серьезный сороколетний человек. Через несколько дней в Нальчике в ходе спецоперации был убит многократный чемпион России по самбо Мурат Ристов. То, что такие успешные люди уходят к боевикам, много говорит о происходящем.

Еще надо понимать, что сидящие в горах «моджахеды» — это только верхушка айсберга. Основная часть - на равнине, в селах и городах. Это хорошо организованное подполье, объединяющее тысячи людей. Оно имеет центральное командование — что хорошо было видно по последней спецоперации. На пару недель силовики активными действиями в лесу лишили подполье связи с руководством - и в Назрани ненадолго наступила тишина. (К слову, как говорят, в первый же день операции были задержаны трое милиционеров, сообщавших боевикам сведения о планах силовиков.)

Естественно, подполье держится не на одной вере. Прежде всего это социальная сеть, помогающая своим членам, в том числе материально. В условиях более чем 50-процентной безработицы это очень существенно. Подполье активно вовлекает людей, исключенных из традиционного социума - например, разведенных женщин. Как и любая секта, «моджахеды» не придают значения прошлому человека, если он «стал на путь истины». Если женщина стала «сестрой», а еще лучше женой боевика, ей будут во всем помогать.

В результате приходится констатировать, что сегодня, через десять лет после начала второй чеченской войны, боевики на Кавказе имеют более серьезную базу, чем до нее. И если пять лет назад была иллюзия, что ликвидация очередной группы боевиков говорит о их скором разгроме, то сегодня эти рутинные новости свидетельствуют об обратном. Насколько эффективной будет нынешняя операция, пока не ясно. Новости оттуда выглядят правдоподобными, только если их читать по отдельности. Если же за ними следить, то получается, что уже месяц в окресностях сел Даттых, Аршты, Верхний и Нижний Алкун идут бои двух тысяч кадыровцев с блокированной бандой из тридцати боевиков (26 из которых уже убиты). Причем 7 июня один из милиционеров погиб в селе Даттых при нападении боевиков на штаб спецоперации. (UPD: на самом деле уже понятно, что операция провалилась). В Дагестане в марте тоже была масштабная охота на боевиков, убили 36 человек, "нанесли тяжелый удар по бандподполью", что не мешает ему теперь держать республику в страхе (сейчас в среднем за сутки там гибнет два милиционера).

Сообщение о гибели Докки Умарова тоже оказалось преувеличенным. Впрочем, хотя Умаров очень важный для боевиков лидер, кардинальным образом его смерть ничего бы не поменяла. Так же как смерть Магомедтагирова и любого другого боевика или милиционера. Потому что на Кавказе мы имеем дело с объективным общественным конфликтом, который сейчас существует в виде гражданской войны - и способен съесть сколько угодно жизней. Две части общества занимаются взаимным истреблением, и чем больше народу убьют, тем глубже будет язва и тем больше будет втянуто. Если правительству жалко людей, оно должно понять, что обе стороны этой войны - наши граждане, которых нельзя делить на своих и врагов, изображать одних как монстров-террористов, а других как добропорядочных россиян - тем более, что это не соответствует никакой действительности. У всех там есть своя правда и свои заблуждения, подонки и достойные люди. Надо понять, что это крайне сложная территория, находящаяся на стыке цивилизаций, со своей, очень драматичной судьбой. Что ее конфликты естественны - а не придуманы ЦРУ, ФСБ или Аль-Каидой. И что разрешить их может только деликатный политический процесс.

Задача центра в том, чтобы остановить войну, а не победить в ней - потому что победа только усугубила бы проблемы, загнав их вглубь. Очень хорошим признаком в это смысле было назначение Евкурова и данный ему карт-бланш. Это первая попытка Кремля работать тут цивилизованно, а не как на оккупированной территории. Только таким образом и можно завоевать доверие населения к России. Надо потихоньку менять лояльных беспредельщиков (прежде всего Рамзана Кадырова) на приличных людей, понимающих, что такое закон.

А потом (придется наконец произнести эту табуированную фразу) надо вести переговоры с боевиками. Потому что это не захватившие самолет террористы, а партизанское движение. Они сейчас против России, но это наши граждане и долг правительства договориться с ними, а не пытаться истребить. Они существуют только потому, что пользуются поддержкой части населения, выражают взгляды тысяч людей. Переговоры нужны, чтобы вывести партизан из леса. Сейчас боевики говорить не захотят, потому что процесс десять лет шел в противоположную сторону - их радикализации и непримиримости. Надо предлагать компромиссы, работать с мирными салафитами, переводить конфликт в политическое русло. Десять лет срок вполне достаточный, чтобы осознать, что «замочить террористов в сортире» не удается — очевидно, из-за неправильной постановки задачи.

UPD: Финал, естественно, не напечатали.
UPD: Комменты есть очень дельные - поглядите.

Wed, 27 May 2009 11:57:02 GMT

Всем пользователям сети интернет, срочно. Приезжайте сидеть с нашими детьми и привезите еды!

PS И чайник захватите, если есть, а то наш отправился к праотцам.

Mon, 25 May 2009 21:37:59 GMT

Ольга Седакова о привлекательности тоталитарных режимов
И нынче что-то похожее.

ХИЖИНА ДЯДИ МИРЗЫ 3

Thu, 14 May 2009 09:58:32 GMT

Репортаж вышел с фотками Козырева, которые, что говорить, очень точные и хорошие - но делали-то мы его с Юльцом kunstkamera - и я выложу ее фотки, У Козырева фотки лучше, но погружение в этот мир как-то больше получилось у Юли.

ХИЖИНА ДЯДИ МИРЗЫ 2

Thu, 14 May 2009 09:24:25 GMT

В Челобитьево нас вытащил Шокир Хасанов, журналист районной узбекской газеты, работающий в Москве сварщиком. Шокир настоящий журналист, шило не дает ему покоя. Он обнаружил, что на поселки гастарбайтеров делает набеги подмосковный ОМОН — и увозит их на бесплатные работы. Началось с того, что Шокир попался сам.
- Иду около Ярославского рынка, смотрю - водитель из "Газели" меня пальцем манит. Я сразу понял, что это менты. Нет, думаю, не поймаете меня, спускаюсь в переход – а на том конце человек в штатском: "Ваши документы, пройдемте". "Так вот, - говорю, - документы, зачем идти-то?" "Пошли-пошли". Открывают "газель" - там одни черные, человек десять. Водитель говорит: "Ну что ж ты? Я ж тебя звал, хотел подвезти." Отобрали паспорт, деньги, телефон. Привезли в Щелково на базу ОМОНа, сказали: будете работать. Большинство отправили сейфы таскать, а я старый - дрова колоть поставили с одним киргизом.
Мы колем, а они там на плацу тренируются - автобус с "террористами" захватывают. Ну мне интересно, журналист все-таки - больше смотрю, чем колю. А ребята таскают - и их еще и бьют. Просто так, по приколу, кулак сунут: "Чё такой лопоухий, а?". Идет парень куда-то мимо ОМОНовца, а тот вдруг красиво так, с разворота ему ногой в грудь. Парень упал, тот его поднимает: "Ну чё ты такой слабый, крепче надо быть!" Я говорю:
- Ну за что ты его?
- Ты чё, умный?! - идет на меня.
- Нет, не умный, просто у меня тоже сыновья есть...
- Ну вот будут тут твои сыновья, тоже их будем воспитывать. Нас сюда зачем поставили? Воспитывать вас.
Но другой ОМОНовец там был, Андрей, говорит: "Ладно, не трогай старика."
Утром дали батон на двоих и в обед батон. Ни воды, ни чая - жуй. Отработали до шести, посадили нас обратно в "газель", отдали паспорта и телефоны, отвезли на станцию Ивантеевка.

Рано утром, до света, мы с Бахромом и Шокиром едем в Челобитьево, одну из бесчисленных подмосковных деревень, населенных почти исключительно гастарбайтерами. Эти трущобы, кольцом окружающие Москву, - настоящая фавела. Тут совсем другая жизнь, непохожая на жизнь в новостройках на горизонте. Тут другие люди и отношения. Здесь уходят на работу в пять, таскают ящики по двенадцать часов, моются раз в неделю, варят плов. Отсюда, с пустырей, знакомый город, весь наш мир выглядит совсем по-другому - как чужой, иностранный.

Челобитьево только называется деревней. Пустыри, горы мусора, остатки садов, циклопические трубы ТЭЦ на горизонте - и дикое нагромождение домишек, бараков и вагончиков. Здесь живут тысячи таджиков, узбеков, киргизов - в основном грузчики на рынке. Все поселки вокруг МКАДа забиты гастарбайтерами. На каждом участке, в пристройках и бытовках человек по 50-70.
- Построил теплушку два на два - четыре человека, по три тысячи. Построил душ - сто рублей за помывку. Можно жить, - шутит Шокир.
Пять утра, темно, холодно, мокрая грязь на всем. По дороге движутся черные нахохлившиеся фигуры - таджики и узбеки спешат на работу.
- Вишь, торопятся, до ОМОНа проскочить хотят. Почти каждое утро они здесь стоят, - Шокир показывает автомобильные следы на пустыре. Хватают ребят - и в машину. Кто может - откупится, рублей за пятьсот. Но я знаю парня - семь тысяч у него забрали - и все равно работать поехал. Бывает ребята убегают, кто неопытный. Но они на разных концах улицы стоят. По рации скажут своим - они его поймают, отлупят зверски - и в машину. Обычно возят к себе на базу или на какие-нибудь стройки - дачи строить, мусор убирать. Знаешь, какие у них дома, ой! Сегодня нету их что-то, ничего приедут - ребята говорят, ОМОН взял подряд траншеи рыть…

По окрестным пустырям разбросаны хижины из фанеры и руберойда, сливающиеся с жухлой полынью. Над каждой – дымок. Света нет, топят буржуйки - древесного мусора вокруг полно. Здесь живет в основном "шабаш-трест", поденщики, не нашедшие постоянной работы. Рано утром они выходят на стихийную биржу труда на обочине Ярославки - и толпой бросаются к каждой остановившейся машине.

Развиднелось, местность, как в «Сталкере». Киберпанковские плетни – скрепленные проволкой спинки кроватей, велосипедные рамы и дверцы жигулей. За плетнями, среди трущобного убожества, мелькают яркие женские платки. Навстречу выходит пара стариков, блестят золотыми зубами и сияют таким неподдельным деревенским радушием, которое бывает только в кишлаках.

Из мороси появляется пожилой мужик на велике - это Мирза, знакомый Шокира, бывший учитель биологии. «На самом деле, его Абдухакором звать - а люди зовут Мирза, «писарь» - он выписки из Корана умеет делать». Каждое утро, в пять утра, Мирза объезжает пустыри – чтобы предупредить земляков, если появился ОМОН.
Мирза ведет нас к местной мечети - лучшей, какую я видел в жизни. Кривая фанерная хибара с покрышками, крепящими шифер на крыше. Внутри - пусто, фанерные колонны, фанерный мархаб - ниша, обращенная в сторону Мекки, окно - старая рама с какой-то дачной веранды, фанерный пол, затянутый некогда белой тряпкой. Мне кажется, если бы Аллах искал самое трогательное творение ислама, Он выбрал бы эту хибару, выстроенную гастарбайтерами на московском пустыре - без команд сверху, без муллы и денег.

- Вот сюда они пришли на Рамазан. Старшего за шиворот схватили: «Десять тысяч с вас!» Много народу было, не помещались. Люди молятся, а они вломились, избили всех. А бьют ведь так, что инвалидами делают. Один тут парень кровью мочился, в больницу попал, другому руку сломали – они деньги давать не хотели. Еще одному по голове стукнули, он сознание потерял - ребята прибежали ко мне, я стал звонить в "скорую" - говорят: "Таджик? Регистрации нет? Не поедем." А через два месяца у него кровоизлияние в мозг, и умер.

Замучили они совсем, девять месяцев уже. Приезжают в четыре утра, идут по домам, строят всех. Моих сыновей на днях забрать хотели, но я откупил. ОМОН увезет, а их за прогул с работы выгоняют.

ИНТЕРНАЦИОНАЛ
Заходим в хибару. Мирза показывает крохотные комнатенки, размером с ванную, где помещаются четыре койки, буржуйка и телевизор. Запускает генератор - в каморках вспыхивает свет, на экране появляется призрачная телевизионная жизнь. Я спрашиваю Мирзу, что его сюда привело.
- Вот вышел на пенсию, пожил-пожил - чувствую, опускаюсь на уровень - как по-русски - нищеты. Забыл уже русский-то. У меня четверо дочерей замужем, остальных тоже скоро отдам - все знают, что учительские дочки, хорошо покупают. Вот приехал сюда, хожу с утра на пятачок, жду работы - приезжают, покупают нас - копать, таскать. Не каждый день, но ничего: за три месяца две тысячи долларов домой отправил. Нормально, как считаешь?
С удивлением, вижу, что он ждет ответа – просто, по-деревенски, интересуется моим мнением.

Мы возвращаемся назад, на окраине деревни, у подпольного кафе мужики готовят плов - пламя вырывается из бочек на которых стоят котлы, шипит лук, летит дым, вокруг тусуются гастарбайтеры. В километре от белых новостроек, где москвичи пялятся в реалити-шоу, идет грубая, простая и свободная жизнь. Тут нет законов, кроме обычая. Люди с оружием уводят жителей в рабство…

Бахром жмет руки, шутит, говорит во всеми – словно в родную деревню вернулся, хотя на самом деле видит их второй раз. Отбирает топор у какой-то киргизской женщины, сует мне портфель и - в пальто и туфлях - начинает колоть дрова. Не переставая жарко и много говорить. Зачаточное знание турецкого позволяет мне понять, что это агитация:
- Почему позволяете себя бить?! Почему армян не бьют, дагестанцев? А у нас народ смирный, как бараны. Когда узбек ударит мента, у меня самый большой в жизни праздник будет. Они считают нас животными, потому что мы сами так к себе относимся. Для нашей власти мы тоже скот. Погодите, скинем Каримова, все изменится…
Пар вырывается у Бахрома изо рта, летят щепки, мужики и бабы внемлют. Я вдруг понимаю, что вижу картину, известную только по книжкам: большевик агитирует рабочих против царя. Я вижу, что все они - включая Бахрома - гораздо наивнее нас и открытее друг другу.

Постепенно я выясняю, что Бахром когда-то был одним из лидеров узбекской оппозиции, затем бежал в Азербайджан к своему другу Абульфазу Эльчибею. Когда он произносит фамилию Эльчибея, я вдруг понимаю: он же - из перестройки, поколения романтиков, оголтелых лидеров "народных фронтов". Некоторые из них правда стали президентами, наразвязывали войн и были смещены оклемавшимися аппаратчиками. А остальные погибли, приспособились, утонули в коррупции, прозябают в эмиграции. Только Бахром остался таким же - с тем же наивным максимализмом. Без устали лазит по стройкам и трущобам, выбивает гастарбайтерам трудовые гроши и все агитирует их за революцию…

На остановке маршрутки, уже на границе нашего мира, стоят два шестнадцатилетних, черных от грязи таджика. Некоторое время мерзнем рядом, потом они подходят, бесхитростно спрашивают:
- Не знаете, где девочку можно достать? Очень хочется.
- Знаю. Езжай на Тверской бульвар, подойди к девушке, вежливо познакомься, пригласи в кино.
- С пустой рука, без денег какой знакомься…
- Рука не важно, главное, сердце.
- Хех, спасибо, брат.

ФСБ
Утром мне звонит Бахром, зовет в "Мемориал" и рассказывает, что с ним было, когда мы расстались.
- В семь часов я заехал в мечеть на проспекте Мира, зашел в кафе, где мусульмане собираются. Сидим со знакомым, разговариваем - подходят двое, показывают корочку ФСБ, просят документы. Я даю паспорт - говорят: наверно, фальшивый, придется поехать проверить. Привезли в Мещанский ОВД, завели в кабинет начальника угрозыска, его самого выгнали. Обыскали, забрали мобильник, унесли кудо-то - симку опировать. Подъехали еще люди - явно из ФСБ, но представиться отказались.
- Бахром Мардонович, нам надо с вами поговорить.
- Пожалуйста, - говорю, - только без протокола не буду.
И тут один из них, Денис его звать, начал орать:
- Ты узбеков защищаешь? А ты знаешь, что они все преступники?! Вас тут в Москве уже шесть миллионов, 90 процентов преступлений ваши чурки совершают!
- Я преступников не защищал, - говорю, - Если знаете, назовите.
- Да все они преступники. Ходит-ходит, пока не взорвет что-нибудь. Порядки наши не нравятся - уезжай из России!
- Так я российский гражданин.
- Да ты этот паспорт за десять тысяч купил! Ты в "Мемориале" работаешь? Тоже жид что ли? Это же жидовская организация. Думаешь помогут тебе жиды? Да мы тебя сейчас в багажник положим, увезем куда угодно, никто тебе не поможет. Ничего, скоро мы всех вас, и "Мемориал" твой раком поставим.
- Это вы как представитель государства заявляете?
- Да, как представитель! Ты как сидишь, блядь?! Ногу сними! Наших ребят в Чечне убивали - их никто не защищал. Знаешь, зачем ваш Ковалев в Чечню ездил? Знаешь, что это он войну организовал?
- Нет, от вас первого слышу...
Наверное, час с ними так препирались. Потом отдали телефон и отпустили.

ОРЛОВСКОЕ ДЕЛО
Хотя де-факто рабский труд мигрантов - дело обычное, только пару раз оно дошло до суда. В ноябре были вынесены два приговора бандам рабовладельцев - в Новосибирске и Орле. Дела эти похожи, как две капли воды, - просто потому что отражают повсеместную практику. Рассказывает Дионис Ломакин, адвокат «Гражданского Содействия», защищавший интересы орловских рабов.

- Владельцем этого бизнеса был Алексей Прыгунов, некогда криминальный авторитет, а к тому моменту член орловской областной комиссии по борьбе с коррупцией. У него была сеть автомоек и несколько мелких строек. В Узбекистане у них был свой человек, милиционер, который вербовал рабочих, обещал им 300 долларов в месяц, жилье и питание. Узбеки приезжали в Москву, с вокзала их везли в Орел, отбирали паспорта и телефоны. Ничего не платили. Сначала им говорили, они, якобы, должны по десять тысяч, которые взял вербовщик - а еще за постель, спецодежду, регистрацию и т.д. А потом уже ничего не говорили - просто били и запугивали. По сути работали они только за еду (в день давали по сто рублей) и чаевые. Жили все тридцать человек в одном холодном помещении, прямо на мойке, на ночь охранники запирали ворота, никого не выпускали, за продуктами ходил только один. Когда узбеки начали бунтовать, главного избили, вывезезли в лес, стреляли из автомата поверх головы. Остальных построили в шеренгу, били бейсбольной битой, орали: «Не выйдете на работу, будет хуже!» Во время проверок ФМС большинство увозили, оставляли только шестерых, которым они сделали регистрацию. А остальные сидели за городом, голодали, ели собак. А вообще, с ФМС у Прыгунова отношения были хорошие, узбеки мыли им машины - на скорость, кто быстрее.
Когда один узбек сбежал, всех избили, самых активных заперли. Но они нашли где-то мобильник без sim-карты - и стали звонить 02. Звонили-звонили - ноль реакции, никто не приезжал. Наконец они стали умолять операторшу - и она перевела их на ФСБ. Через 15 минут у ворот уже были оперативники. И вот эти ребята из местного УБОПа, особенно один, Игорь Слизников, очень близко к сердцу все приняли. Поселил узбеков у себя на базе, кормил, потом организовал билинг номеров, чтобы разыскать тех кто разбежался. Прокуратура отнеслась к делу совершенно халатно, если бы не УБОПовцы, дело бы развалилось. Обвиняемые вели себя очень нагло: запугивали и подкупали узбеков, издевались над ними прямо в зале суда, затягивали процесс, чтобы они разъехались. Вообще, такие дела имеют очень мало шансов: сбежавшим рабам негде жить, нечего есть, у них нет легального статуса, платить адвокатам они не могут. Тут ситуацию спасла только человечность конкретных милиционеров. Не по всем статьям, но все-таки Прыгунова засудили.

ВЕРТОЛЕТЫ
Особенно это заметно по-прездникам, когда замирает работа на стройках и метро наводняют десятки тысяч темных лиц: Москва становится азиатским городом. Болезненная реакция на это понятна. В основном общественное сознание старается вытеснить проблему. Чем заниматся фашисты, отрезающие головы таджикам? С "нелегальной миграцией" борются? Нет, конечно, на количество мигрантов это никак не влияет. Это чисто ритуальные убийства. Боясь разбираться с проблемой, общество символически убивает ее.

Тот же смысл у системы квот, которые не препятствуют въезду гастарбайтеров, а делают их нелегалами - и у прочих показушных действий государства. Скажем, замдиректора УФМС по Московской области Андрей Ткаченко похвастался, что его подразделение получило в распоряжение вертолеты и самолеты-беспилотники для обнаружения поселков нелегальных мигрантов. Ну поймаете вы их с вертолета, вышлете - и что? В условиях безвизового режима их место немедленно займут другие. Единственный смысл всех этих затей - показуха, реализация средств и возможность провести лишний милицейский рейд, всегда кончающийся одним - отъемом денег. Мигранты объявлены стихийным бедствием, будто безвизовый режим - закон природы, как будто не мы сами их пустили.

По опросу ВЦИОМ, только 14% россиян считает, что надо защищать права мигрантов и улучшать условия их труда. 26% боятся создания этнических гетто. Но парадокс в том, что именно этот страх гетто и создает. Потому что гетто - это ведь не территория, а социальная сегрегация. Эмигранту естественно быть маргиналом – но общество, ради своей безопасности, не должно ему позволять этого. А наше общество наоборот - загоняет мигрантов в теневую сферу.

Мы имеем десять миллионов людей второго сорта, которых можно обирать, кидать, заставлять бесплатно работать, выгонять, убивать - и никто не вступится. А часть населения вне правового поля - это очень вредно для общества. Бесправие мигрантов разлагает милицию и работодателей. Пока есть армия рабов, нечего говорить о правах местных рабочих.

Рабство в России было всегда: крепостное право, Гулаг, колхозы, стройбат, гастарбайтеры. Похоже, оно необходимо для нынешних отношений общества и государства. Для поддержания рабского сознания нужно, чтобы часть общества была физически бесправна. Но пока кто-то вне закона, рассчитывать на соблюдение наших собственных прав не стоит.

Больше фоток

Я, на самом деле, не хочу разжигать социальную ненависть. Мне по ходу дела попадались и вполне человечные менты. Плоский репортаж получился. Жизнь гастарбайтерская интереснее, я ее не знаю, на самом деле. В ней стоит порыться - просто жизни там гораздо больше, чем чернухи.

ХИЖИНА ДЯДИ МИРЗЫ

Thu, 14 May 2009 08:57:33 GMT

Анекдот рассказали: В ходе операции "мигрант" на даче у Дарьи Донцовой сотрудники ФМС обнаружили 60 таджикских писателей-нелегалов.

Я тут зимой месяц лазал по стройкам, рынкам и таджикским трущобам — писал репортаж про рабство. Помните, в детстве, было такое занятие «лазать на стройке»? Тогда, правда, на «стройке» ничего не строили, а тихо лежали плиты и блестели заполненные водой котлованы. Сейчас строят, но какая-то свобода и оторванность в этих местах все равно есть и еще люди очень хорошие. Стройки это оазисы провинции — там простые, открытые, неперекошенные мужики.
Вообще гастарбайтерская Москва мне нравится тем, что она реальна. Ясно, чем люди занимаются. Понятные люди, понятные дела, понятные деньги, все на виду. Испытываешь ощущение участия, как в перестройку или в начале 90-х.
Кафе тут для еды, никому не придет в голову просить за тарелку картошки больше, чем она стоит. Потому, что все ясно, все понимают, что они тут делают. Вообще, гастарбайтерская Москва, в отличие от нашей, понимает, зачем живет.
И места эти тоже очень красивы — потому что никто не заботится о том, как они выглядят.

ЧЕРКИЗОН
Черкизовский рынок. Бесконечные стада автобусов, каждый день привозящие сюда десятки тысяч челноков. Величественное место. Нигде, ни в каком Стамбуле я не видел ничего такого. Вполне могу допустить, что Черкизовский - самый большой рынок на Земле.
Над ангарами светится новый белокаменный Измайловский кремль, построенный Лужковым рядом со старым, деревянным. Гигантская пряничная декорация с рюшечками и петушками. Зато старый кремль уже обветшал и выглядит аутентично, натуральное древлянское городище, с частокола щерятся страшные черапа, в недрах отдыхают азербайджанцы и горские евреи, которые днем торгуют матрешками. Над всем этим ветхий плакат "Тут русский дух". Жемчужина кремля - красивая деревянная церковь Святителя Николая, призванная символизировать русское зодчество. Ее тоже строили гастарбайтеры, закарпатские украинцы - в России это искусство почти погибло.

Погружаюсь в лабиринты "Черкизона" - и офигеваю от масштабов этого явления. Я был тут когда-то мельком и не понял, какой он гигантский. Бесконечный, многокилометровый лабиринт рядов, этажами уходящих куда-то вверх, сполошь завешенных черной одеждой, миллионы пар штанов и кожанок - и тысячи темных лиц, которые, как призраки, шепчут из своих пещер: "джинсы, дубленка". Улицы петляют под уклон, кажется, что спускаешься в какое-то подземное царство. Это целый город, десятки, если не сотни тысяч людей.
Километр вглубь - и понимаешь, что этот город живет совершенно самостоятельной жизнью, только по краям взаимодействуя с Москвой. Другая страна, настоящий Восток, его горячий, вещественный драйв. Понимаю, почему наши фашисты так любят взрывать тут бомбы, как их все это бесит. Вдруг оказываюсь в тесном китайском квартале - рыба, соленья, какие-то неведомые продукты. По-русски не говорит никто, все вывески - по китайски и вьетнамски. Грязные лесенки с улиц ведут куда-то вверх, на задворки, наполненные крохотными лавочками - парикмахерские, магазинчики, салоны связи, кафешки с грязными неоновыми вывесками, интернет-кафе, десятки каких-то мелких конторок непонятного назначения, все по-китайски, все для внутреннего потребления. На задворках висит белье, в оконцах светится тесная гастарбайтерская житуха.

Дальше, на волю, снова Ближний Восток. Ряд с исламской музыкой, тут же торгуют какой-то едкой наркотической травкой, которую они любят держать под языком. Прямо посреди улицы стоит телевизор, в нем неприятный, фарисейского вида шейх в чалме сердито втирает что-то на фарси. Вокруг стоит кучка чумазых гастарбайтеров, слушают.
- Что говорит-то?
- Что человек без потомства - не человек.
- отвечает маленький темнолицый парень в оранжевом жилете с тележкой. Алишер, узбек из Хивы, бригадир уборщиков. Я предлагаю перекусить — и он ведет меня вверх по лестнице, ведущей в ангар. Железная дверь без вывески, большой зал, деревянные столы, копеечное меню на стене. На меня изумленно таращатся полсотни черных лиц. В деревенских чайханах Курдистана мое появление вызывало меньшее удивление. Я рассказываю Алишеру, что пишу про кидалово — он оживляется:

- Я тут работал в Истре, фирма "Аквастройландшавт", делали коттеджи. Месяц работали, 25 человек, я был бригадир - хорошо заплатили, мы довольные были. Поставили на другой коттедж. Гендиректор обещал всем сделать регистрацию, разрешения на работу, говорил: «Я ФСБэшник, ментов можете не бояться». Ничего не сделал. Четыре месяца работали, без выходных, по двенадцать часов. Утром приходили охранники всех выгоняли, больной-не больной - не важно. Каждый день приезжал замдиректор Дима, давал на еду - то по 50 рублей даст, то по 100. Больше ничего не платили, говорят: «доделайте объект». Один парень упал с лесов, ребра сломал – даже «скорую» не вызвали. Мы скинулись, я свой телефон продал - отправили его домой. До сих пор звонит мне, спрашивает: «зарплату дали?..»
- Так и не дали?
- Да я уже тогда понял, что ничего не дадут. Они просто ждали, когда мы плюнем и уйдем. Мы почти достроили - ходили к Диме, просили дать хоть по 200 долларов. Он говорит: технадзор не принял объект, потом. Мы стали возмущаться - хозяева вызвали ОМОН. Нас, правда, не побили - мы раньше разбежались. Вот и все. Сейчас тут работаю, 250 рублей в день, каждый день в руки дают, здесь все честно.

- А где живешь?
- Да тут, в контейнерах.
- Покажешь?
Мы бредем по задворкам рынка. Огромные ангары, склады, кафе, перекрестки, прожектора, заставленные фурами площади, тележки, тюки, тысячи, тысячи темных фигур. В какой-то подворотне наталкиваемся на патрульную машину, которая тихо, как щука, караулит добычу в этих изобильных водах. "Я уборщик," - лопочет Алишер. "Пошли-пошли, уборщик", - спокойно говорит огромный мент, заталкивая его в машину. Я спрашиваю, куда его, иду к выходу, чтобы ехать в 51 отделение, - но тут Алишер звонит и сообщает, что свободен.
- Дал сто рублей.
- Так ты же говорил, у тебя порядок с документами.
- А им пофигу. Обыщут, сколько найдут, отберут. В прошлый раз майор у меня сорок рублей отнял. Не стыдно ему за погоны. Не дашь - в отделение. Черных в камеру натолкают и бомжа посадят. А от него воняет, нельзя терпеть. Через пятнадцать минут заглянет мент: "Не надоело сидеть? Со всех три тысячи."

Наконец мы подходим к длинному зданию, задняя незаметная дверь. Алишер останавливается:
- Иди сам, не хочу разговоров.
Я захожу внутрь. Обычный торговый центр, где днем снуют покупатели мобильных телефонов, по ночам превращающийся в общагу. В проходах на положенных на пол матрасах, завернувшись в одеяла спят сотни работяг. Кто-то играет в карты, кто-то идет с чайником, но в основном уже дрыхнут. Тут тепло и, как ни странно, уютно. Думаю, здесь даже лучше, чем в квартирах, где живет большинство работников рынка, – по 25 человек на трешку, с круглосуточной очередью в туалет.
Я брожу между спящими телами, пока меня не окружают несколько мрачных крепких парней.
- Что ищешь? Как ты сюда попал?
Ребята молча ведут меня к запертому главному выходу - и я бегом удираю от вопросов охранника.

14 ТЫСЯЧ
На окраине рынка стоят штабели железных контейнеров, к ним ведут лесенки, светятся окошки, торчат антенны — тут тоже живут люди. На завалинке мокнут несколько таджиков. Здороваюсь, сажусь рядом — что приятно в этой среде, не требуется повода для знакомства. Подходит еще один парень, с пакетом. Идет медленно и странно — как-то всем телом хромая, явный калека. Разговариваюсь - зовут Камил, ходит по рынку, продает мотки скотча.
- Разгружали вагоны со щебнем. Не успел отскочить - перебило ногу. Ребята-таджики отвезли в больницу, месяц лежал, ребята платили за каждый день. Вернулся на ту же стройку через три месяца, прораб увидел, говорит: иди отсюда. Никуда не могу устроиться, сразу выгояют. Вот скотчем торгую. Только на еду хватает, живу у ребят. На днях они мне говорят: мы тебе на дорогу соберем, если хочешь. Не могут прямо сказать: езжай уже. Надо ехать, а не хочется. Приеду калекой, без денег - что буду делать?

Заезжаю на Арбат, где рухнул дом, став братской могилой для нескольких таджиков-гастарбайеров. Горстка зевак, ленточки ограждения, замерзший мент, за ним - пустая шкурка дома и гора битого кирпича внизу. Серьезная надувная палатка, штаб. Вокруг подъемного крана тусуется десятка три крупных мужиков в зимней МЧСовской форме, трещит рация. Крановщик работает, остальные смотрят. Деловитое безделье: пригнали - стоим. Подходят врачи, говорят, что всех опознали. В палатке кто-то по-армейски отчитывается в телефон: "Все, спасательную фазу операции можно считать завершенной..."
Обхожу дом - и вижу группу замерзших таджиков. Спрашиваю, кто - родственники погибших.
- А что стоите? Они же всех вытащили.
- Да нет, три человека там еще.
- Откуда известно?
- На объекте они были, ребята их видели, телефоны третий день не отвечают. А им лень уже, еле-еле копаются. Мы просим-просим: дайте мы сами разберем. Сейчас сто человек с фирмы пришли бы, за день бы все раскидали! А этим не интересно - есть там кто, нет - таджики же, не русские. За что ребята погибли, а, скажи? За четырнадцать тысяч в месяц. И что, накажут кого-нибудь? Да даже дела не заведут.

Незаведение уголовных дел о гибели и увечьях гастарбайтеров – норма. В Склифе мы навещаем Наима Каримова, таджикского рабочего, случайно подстреленного милицией. Наим – крепкий мужик, уже успевший тут обрасти бородой, лежит на койке голым, накрыт простынкой. Он парализован.
- В электиричке познакомился со стариком, который позвал к себе жить, чтобы я ему помогал. Старик – алкаш, живет в коммуналке. С соседями у него ссора, ходит домой через окно – под ним крыша подвала. Как-то я собираюсь на работу, слышу – кто-то окно открыл. Я подошел, раздвинул шторы – там мент. Схватил меня, вытащил на крышу и выстрелил. Я упал ударился о крышу, потом об лед, больно было ужасно. Внизу у машины два других милиционера стояли.
- Денис, ты что стрелял в него? – спрашивают.
- Да я, вроде, не стрелял…
Потом они нашли пулю и гильзу, стали советоваться, что делать. Денис подошел ко мне, пытался всунуть мне в руку свой пистолет. Я, хоть от боли не соображал ничего, понял это, сжал руки на груди. Я кричал, звал на помощь, просил их вызвать «скорую» - бесполезно. Часа через два приехала «скорая». Кто вызвал, не знаю. Врач подошла к ментам, говорит: «Это опять вы?!». Вот привезли сюда, врачи хорошие, бесплатно лечат.

Три недели Наим провел в реанимации, три месяца лежит в больнице. Кроме ранения у него перелом позвоночника. Нижняя половина тела парализована – возможно, навсегда. У кровати стоят принесенные земляками гантели – Наим старается поддерживать в форме то, что от него осталось. Дело не заведено – словно собаку подстрелили.

РАБОТАЙ ЛЕГАЛЬНО
«Работай легально! Плати налоги!» - скандируют чистенькие студенты, встречающие поезд Бишкек-Москва на Казанском вокзале. Сквозь их строй, съежившись, пробегают киргизы. Это акция «Молодой Гвардии». На вопросы студентикам отвечать нельзя, но они все же пробалтываются, что дело стоит 200 рублей. Их подстегивают несколько крепких, прилизанных комсомольцев на зарплате. Студенты пытаются вручить киргизам листовки с адресами ФМС, где нужно вставать на учет, - но те стараются побыстрее проскользнуть.

Объяснить юношам и девушкам абсурдность их занятия невозможно, поскольку тема их не интересует. Хотя у меня есть отличный пример — гастарбайтера, который очень хотел работать легально.
Олимжон Тухтаназаров, прекраснодушный и наивный ташкентский интеллигент, решил все делать официально, по закону. Думал подработать в Москве - собрать деньги жене на операцию. Пошел в ФМС, встал на учет, спросил, что делать. Ему сказали, что надо устроиться на работу - а там оформят разрешение. Олимжон устроился бригадиром в «РСУ-1 АПРЭО». Работал месяц - каждый день спрашивал про официальное оформление. Ему отвечали: «Не волнуйся, все будет.»
Однако в общаге, где жил Олимжон, все 150 рабочих были без разрешений и договоров. Зарплату не получали месяцами. Олимжон позвонил в ФМС - и выяснилось, что квота кончилась, разрешений больше не дают – в фирме ему врали.
Нелегально он работать не хотел, пошел к директору, попросил расчет. Тот на него наорал и приказал охране отвезти в Хорошевское ОВД. Там участковый стал кричать: «Без разрешения работаешь?! Щас штраф заплатишь и депортируем тебя нах!» А Олимжон, человек грамотный, ответил: «Но ведь тогда и фирме придется платить штраф.» Участковый понял, что его на испуг не возьмешь, отвез обратно, сдал охране.
Тогда узбека повезли в ОВД Бибирево и обвинили в краже инструментов. Сотрудники угрозыска стали его запугивать: «Сознавайся, а то наденем на тебя противогаз, наручники, как в фильме «Московская милиция». Но тут выяснилось, что кража была через месяц после того, как он Олимжон был на том объекте, – его отпустили. Олимжон пошел в Хорошевскую управу, написал жалобу на директора РСУ. Ее отправили директору. Когда Олимжон пришел к нему снова, его избили, отбили внутренности и вышвырнули. По «скорой» он попал в «Склиф».
В конце концов Олимжон добрался до комитета «Гражданское содействие», занимающегося помощью мигрантам. Там написали жалобу в Трудовую Инспекцию. Из нее пришел ответ: «факт трудовых отношений не установлен».

Мошенники пользуются тем, что мигранты неграмотные, - говорит председатель «Содействия» Светлана Ганнушкина, - Дерут с людей 10-12 тысяч, делают им фальшивые регистрации и разрешения на работу. Большинство мигрантов понятия не имеет, что они могут сами пойти в ФМС и сделать их за три тысячи. Им кажется, что без посредника они ничего не могут, но на самом деле это выкинутые деньги. Например в том году квота давно кончилась, а они по-прежнему делали разрешения на работу. Мы обращались в прокуратуру, приложили пачку телефонов этих фирм - нам пришел ответ, что они не могут дозвониться. Мы можем, а они нет.
Хозяевам выгодна нелегальность рабочих. Липовые регистрации и разрешения дают работодателю возможность в любой момент вызвать милицию и депортировать неугодных. Узбека везут в суд, где за пять минут приговаривают к штрафу и выдворению. Часто мигранта даже не вызывают в зал суда - не говоря уж об адвокате. По закону выдвряемого можно держать под стражей неограниченный срок. Рабочие знают, что их в любой момент могут выслать - а то и посадить на полгода.
Правда, за найм нелегалов полагаются огромные штрафы (по 800 тысяч за человека), но мелкие фирмы почти никто не проверяет. Кроме того, наказание несет непосредственный наймодатель, а не реальный подрядчик. Этим и хороши посредники: фирма-однодневка набирает рабочих и бесследно исчезает.

Подавляющее большинство гастарбайтеров - малограмотные декхане. Работодатели относятся к ним как к скотине: их надо где-то держать, чем-то кормить и использовать, пока работают. Большинство мигрантов принимают это отношение. Иногда правда чувствуешь себя, как в хлеву: не в смысле грязи, а из-за безропотной покорности.
- Недавно пришел наш прораб, побил нас всех.
- За что?
- Мы не знаем... Думаем, что платить не хочет.

ТРУДОВЫЕ РЕЗЕРВЫ
Биржа «Трудовые резервы» - солидное предприятие, одно из самых известных ЧАЗов - частных агенств занятости, работающих с мигрантами. С его начальством берут интервью журналисты, пишущие о трудовой миграции. У фирмы - прекрасный сайт, выполенный в индустриальной эстетике. Когда туда заходишь, звучит веселое: «Не кочегары мы, не плотники...». Если прийти с улицы — нарядный, по-новогоднему украшенный (зимой дело было) офис, милые секретарши. Атмосфера серьезности, качества, уважения к рабочему. А в соседнем знании находится нелегальная тюрьма, где фирма держит гастарбайтеров.

Молодой узбек Фархот, сбежав из этой тюрьмы, пришел в «Гражданское содествие». Едем с ним на Дубровку – он согласился показать, где сидел. Фархот симпатичный парень, но находиться с ним рядом трудно — пахнет бомжом. Как водится, живет в вагончиках, моется раз в неделю.
- Мы поехали в Самарканд, встретились с Ниной Тимофеевной - она известная в Узбекистане посредница, немолодая москвичка. Она сказала: будете работать на турецкой фирме, получать по 25 тысяч в месяц и по 100 рублей в день на еду. Работа ждет, надо скорее ехать. Сказала, чтобы собрали ей по 800 долларов. Собрали с трудом. Повезли нас на трех автобусах, набиты битком, по сто человек. Десять дней ехали, водитель собрал паспорта, сказал, что вернут через месяц, когда отдадим за дорогу. Привезли в Москву, разместили в большом зале без окон – вроде как заводской ДК.
Просидели мы там полтора месяца – а там уже ребята по три сидели. Выйти нельзя: три железных двери. Кормили нас, как скотину, одной гречкой. Сами сделали кипятильник. Мы собирались связать Нину Тимофеевну и сбежать. Но тут она пообещала, что все будет, и назавтра отвезла нас на объект - 15-этажный монолит, работа на высоте, на морозе. Сказала, что мы должны ей по тридцать пять тысяч. Новый посредник заплатил за кажого по семь тысяч, тоже забрал паспорта. Мы, двенадцать человек, не отдали, сбежали...

СХЕМЫ КИДАЛОВА
Бахром Хамроев - правозащитник, сотрудник «Мемориала», занимается защитой прав гастарбайтеров. Аккуратный интеллигент с бородкой и зачесанными назад волосами. Его офисное пальтишко и портфель странно смотрятся на стройках и в гастарбайтерских трущобах, по которым мы с ним лазим.

- Вот опять деньги не отдали, каждый день мне люди звонят. В основном посредники кидают. Фирма нанимает какого-нибудь мошенника, у него документы в порядке, разрешение на работу есть. Он набирает бригаду – а потом исчезает. Люди идут в фирму, а те говорят: «Ты со мной договаривался? Нет? Ну иди». Звонят мне: «Бахром-ака, помоги.» Я еду, уговариваю заплатить.
- Как?
- Каждый раз по-разному, интуитивно. Обычно стараюсь мирно, мол, так нельзя, это тоже люди, говорю: вы вредите России, Москве, настраиваете мигрантов против русских, именно от этого возникает преступность.
- А результат?
– От силы треть платят. Как правило: «у нас такой не работал, не числился» - без договоров же все. Часто говорят: нет денег, кризис, партнеры. Только пару раз сказали прямо: «Мы не будем платить.» Вот три дня назад поехал на стройку, там азербайджанцы хозяева, кричат: «Ты кто такой, вали отсюда! Прокуратура? Да нас прокуратура крышует!» Ножом мне угрожали: «Прирежем тебя, никто нам слова не скажет.» Сказал им, что буду звонить в ФМС - они испугались, начали на совесть давить: «Ты чё с ментами, да? ментовской?!» Я говорю: «А вы блатные? Ну хорошо, давайте по-блатному.» А на самом деле, позвоню я в ФМС – и что? Рабочие боятся говорить, что они нелегально работали, доказательств никаких, деньги только через суд - никогда не добьешься.

По словам Бахрома, есть несколько привычных схем кидалова. Одну можно назвать «плохая работа». Нанимают бригаду необученных таджиков, ставят, допустим класть кладку. Они ребята послушные, делают что сказали, кладут кое-как, месяц работают за еду. Потом приходит прораб и выгоняет всех «за плохую работу»: вы нам, дескать, еще должны остались. Работа и правда плохая, но все-таки сделана.
Другую схему можно назвать «позитивный опыт». Как раз так поступили с Алишером. Берут бригаду, ставят доделывать объект, хорошо платят. Потом ставят на другой объект - и месяца три обещают. Рабочие ждут, а когда начинают тихо бунтовать, подрядчик вызывает ОМОН. После чего набирает другую бригаду доделывать, хорошо им платит - и по новой.
Еще один хороший способ - демонтаж вагончиков. Когда рабочие устанут ждать, появляются лица с подъемным краном - от подрядчика, из управы или каких-нибудь инспекций и сообщают: вагончиков здесь стоять не должно, мы их увозим, ничего не знаем.
А часто посредник просто исчезает, отключает телефон. Еще месяц-полтора голодные рабочие сидят в бытовках, пытаются кому-то жаловаться, но в конце-концов разбредаются по другим стройкам.

Чем больше стройка, тем лучше положение рабочих. Времена массового кидалова со стороны строительных гигантов типа "Дон-строя", прошли. Теперь крупные компании нанимают мигрантов легально, из года в год одних и тех же, исправно платят, сносно селят, хорошо одевают, дают страховку. Мухлевать тут себе дороже - эти фирмы на виду, а штраф за одного нелегала 800 тысяч. Тем более, что в цене квадратного метра рабочая сила составляет всего 3-5%.
Гастарбайтеры в крупных фирмах отличаются разительно: это не забитые таджики и узбеки, а нормальные, уверенные в себе рабочие. Правда для ментов за воротами они ничем не отличаются: настоящее у тебя разрешение на работу, липовое, или его вообще нет - милиции все равно: сто рублей.
Но нормальная ситуация ― это лишь несколько строительных гигантов и только на возведении. Строят крупные компании обычно сами, а отделку отдают посредникам - кто дешевле. Те бросают рабочих с объекта на объект, селят их, где придется, - в выселенных домах, вагончиках других подрядчиков, общагах — все по устной договоренности. Тут и процветает кидалово: работают без договоров, спят вповалку, едят майонез. Когда посредник исчезает, никаких концов не найти. Как мне говрили: «Посредник - это 80%, что тебя кинут.»
Чем ниже квалификация - тем чаще кидают. Квалифицированными бригадами все-таки дорожат, а узбекское строительное мясо обманывают без зазрения совести. Качать права они боятся, не умеют, да им и некогда – надо работать. Скорее всего, ничего не добьешься, а время идет. Бригада разъезжается - свидетелей собрать невозможно. В тех редчайших случаях, когда правозащитники довели дело до прокуратуры, результат был нулевой: «факты не установлены».

Дальше

ДЖИН

Sun, 10 May 2009 22:11:39 GMT

Вчера ночью пошел я в магазин за хлебом. Выхожу обратно, смотрю — что-то горит за домами. Я решил, что это рядом, на районе. Я живу на углу Удальцова и Ленинского. Отнес хлеб, поехал на велике позырить. Еду-еду — и понимаю, что горит где-то далеко. Подъехал к Юго-Западной — вижу, что-то огромное горит, и по-прежнему далеко. Смотрю - огненный столб между небоскребами. И гул стоит — хотя там километра три еще. И люди все на улицах остановились - и на мобильники снимают. А я гоню между ними быстро-быстро, как на пожар. И правда быстро доехал. Видимо, я увидел его в первые минуты и ехал минут пятнадцать — в общем, пожарные тоже только приехали.
Огромный огненный столб бьет прямо посреди улицы, метров сто в высоту, если не больше. Очень жарко, светло. Соседние здания дымятся уже. Менты сделали оцепление, куча зевак, все снимают огонь. Хотя снимать-то как раз все остальное надо — потому что картина фантасмагорическая: окрестные дома, и вообще все, освещено оранжевым, будто закатным светом — на фоне черного неба. И еще полная луна таращится. Правда было очень красиво, как не бывает.
Оцепление там было только поперек этой Озерной улицы. Я объехал по промзоне. Едешь — там длинные тени от зданий. Как в тени, нормально, а на свету жарит, как из печки. Заехал с другой стороны к зданию, которое прямо рядом с факелом. Там узкий такой проезд — и он выходит на Озерную метрах в пятидесяти от огня. В тени дома нормально, а выглянуть из-за угла невозможно — там джин. И гул тут стоит такой, что ничего не слышно, кричать приходится.
Здание бетонное снаружи уже вовсю горит. Что в нем, я не спросил — но кажется, что-то бесхитростное, строительно-оптовое. А внутри у него дворик, там стоят машины. Те, которые не в тени, уже полыхают, лопаются одна за другой, как поп-корн. А в тени воют, плавятся, но живые еще. И человек десять смельчаков пытаются их спасти. Размотали кишку из здания, поливают их водой. Мокрые все, закопченые. Мокрые — не страшно: из тени выходишь — высыхаешь за секунды. Но там опасно: в здании лопаются стекла — и летят такими кусками, что пополам разрубит. Я с начала боялся, а потом осмелел, стал им помогать, тоже промок весь. Ребята разбили машинам боковые стекла и оттолкали их в арку. У одной модной какой-то иномарки была эта фигня блокирующая — пришлось ее почти на руках нести. Но все это было, конечно, больше ради азарта, чем филантропии. Все грязные, мокрые, орут что-то.
Полчаса, наверное, мы там развлекались. Под конец пришли очень неспешные пожарники. Ходят они красиво, солидно. Сразу видно: матерый профессионал идет, не раз такое видел, не суетится. Вообще, я замечал, что важно ходить — главная работа МЧСников. Туда прошел, обратно. Никакого внимания на все эти машины не обратили — ну горят, пожар же.
Я решил еще покататься. Тут один парень говорит: прокати меня на багажнике. Я немножко изумился, поехали мы с ним вокруг, выехали на эту Озерную с другой стороны, метрах в трехстах, поглядели на солидные, неспешные действия пожарных. И тут пришел мент и прогнал меня к оцеплению, в сторону МКАДа. Я ушел — и понимаю, что холодно, блин. Я весь мокрый — у огня-то было нормально, а так холодно. И мне надо в другую сторону, а все перекрыто. Подхожу к какому-то менту, нарядному, в белой рубашке, спрашиваю: не знаете, как объехать.
- Пашел отсюда, давай!
- А что так грубо-то?
- А что, мне тебя в жопу поцеловать? Не видишь, что творится?!
А что творится — стоит он злой, что ему праздновать не дают.
Поехал я дальше, вырулил как-то обратно. Где-то в промзоне остановился у азербайджанской кафешки. Захожу — там сидят человек пять взрослых хачей и очень серьезно, сосредоточенно смотрят на девушку, которая танцует танец живота. Как худсовет. Я выпил пятьдесят граммов коньяку, потеплело. И гоню по ночным этим районам, все оранжевое — все эти модные высотки, красиво! Везде люди стоят пялятся, а я гоню, мокрый опьяневший от коньяка дыма, гула. Дышать трудно - сегодня еще полдня трудно было. Ух, катарсис был! Как когда в детстве весь вечер помойку жжешь.

Потом я сообразил, что что-то в этом было от дня победы. Слабый намек на то, что было главным в той войне, - то, чего никто уже не помнит и в виду не имеет. (Хотя все эти дураки с ленточками, кажется, вообще ничего не имеют). Ситуация, когда твое или мое потеряло смысл, и люди спасают, что получится, - потому что жизнь вдруг стала общая.

фотки

УБИТЬ В СЕБЕ ЕВРЕЯ 2

Fri, 03 Apr 2009 11:32:36 GMT

Источник оказывается невзрачным ручейком, бегущим из каменного домика.
- Они тут им очень гордятся, ухаживают. Деревня состоит из семи семей, человек по пятьсот ― поливают по очереди, один день в неделю. Здесь у них баклажаны знаменитые...

Источник большого впечатления не производит, но Шамир весь расплывается в улыбке, демонстрирует его с гордостью ― словно мы наконец увидели что-то поистине замечательное. В его «Сосне и оливе», лучшем путеводителе по Палестине, чуть не половина посвящена подробному описанию источников ― словно это какие-то чудеса света.

- Да это и правда чудо. Вам это трудно понять. В Европе каждая речка больше, чем тут все вместе взятые; вырыл ямку ― вода. А у нас вся история, вера ― все связано с источниками. К ним нельзя просто так вот подъехать на машине. Нужно долго брести, чтобы глаз утомился от всех этих гор, однообразия, солнца, прожариться надо как следует - тогда обрадуешься роднику, тени от оливы, смоковнице. Эстетика Палестины, как в Японии – скупая земля, горы, изредка маленький источник в тени. Лаконичная природа ― ничего рубенсовского, жиромясого не найдете. Дорога до источника, подготовка важнее, чем сам источник.
- Говорят, вы объехали Палестину на ослике?
- Да, поехал в Хеврон, на базар, купил серую ослицу, Линду ― и делал вылазки по окрестным селам. Осел – гениальное животное, для лошадей тропинки тут слишком крутые. Ездил от источника к источнику, поил Линду, пил сам ― везде разный вкус. Потом заезжал в села, толковал с людьми о погоде да урожае. Если человек на осле ― сразу видно, что не бандит. С детьми тоже хорошо путешествовать. Посторонние тут в диковинку ― обязательно позовут на чашку кофе, расскажут что-нибудь. Я расспрашивал про историю, святые места. Сейчас поедем в Ясуф, покажу вам вали, святое место.

До Ясуфа - четыре часа езды, но мы добираемся вечность – десяток блок-постов, на каждом проверка документов. Наконец в полумиле от деревни утыкаемся в насыпь, дальше ехать нельзя, только пешком.
- Официально – для обеспечения безопасности дорог, по которым ездят еврейские поселенцы, - чтобы палестинцы по ним не ездили. А вообще-то просто жизнь портят.
По обе стороны дороги – горелые, вырванные с корнем оливы.
- Поселенцы вырубают рощи. Два года назад мы с друзьями-палестинцами собирали зесь оливки – на нас напали поселенцы с автоматами, под прикрытием машины солдат. Пугали нас, орали, закидывали камнями – а солдаты наблюдали. Пришлось уйти – они много народу так перестреляли. Они стараются не пускать крестьян на поля: если пять лет не обрабатываешь, земля переходит государству, а оно отдает ее поселенцам. Теперь здесь у людей и работы нет, и землю почти всю отобрали.
На краю села на крутой холм. Он расчесан лесенкой террас - тысячелетия крестьянских усилий. Навстречу попадается молодой парень с хворостиной и ишаком, он поет. Весело с нами здоровается ― и бежит дальше вниз по склону.

- Когда стал ездить, я постепенно понял, что их жизнь притерта к этой земле. Жить по-другому здесь и нельзя, и не надо. Палестинцы разводят овец. Овцы животные благородные, их же нельзя загнать в клетки и кормить с конвейера, подохнут ― надо в горах пасти. Палестинцы растят оливы ― тоже много ручного труда, машиной не обработаешь. И люди заняты, живут себе, как библейские патриархи. С точки зрения капитализма, это очень нерентабельно. Слава Богу, что им не дают кредитов - а то бы, наверное, тоже занялись курами и говядиной, построили бы промышленные фермы, где скотину пытают, машины бы поставили, поувольняли всех.
Знаете, образцовая пропагандистская картинка: вокруг еврейских поселений роскошная зелень, вокруг палестинских сел пустыня. Почему? Ну, они лентяи, дикие, ничего не умеют, а мы пришли, превратили пустыню в сад — так у нас туристам говорят. А дело просто в том, что израильтяне бурят скважины — и, естественно, губят источники. Когда палестинцы пробовали бурить, израильтяне вводили танки и уничтожали колодцы. У кого рука на вентиле — у того и власть. Но воды-то мало. Это знаете, как приезжали советские люди за границу, видели банкоматы — ух ты, деньги из стены берут! Вы набрали кредитов - пока проматываете, выглядите богачом. Теперь всю воду из земли выпили, из Генисаретского озера тоже, будем покупать в Турции. Палестинское хозяйство существует благодаря этой земле, а еврейское — вопреки ей. Это ключевой израильский миф: Палестина лежала бездыханно, а мы пришли и воскресили. А палестинцы-то считают, что она и раньше была в полном порядке.

На плоской вершине – гранатовая рощица, в ней – маленькое квадратное здание с белым куполом. Это вали, святое место. Внутри домика ― пусто, в каменной нише лежат свечки.
- Старое оно?
- Гробнице лет пятьсот, но камни тут старые, тесаны четыре тысячи лет назад примерно. Местные жители считают, что это гробница святого, шейха Абу Зарада. Но они и сами не очень знают, кто такой был Абу Зарад. Потому что это не важно. Когда-то тут почитали Ваала и Астарту, потом они стали маскироваться под библейских патриархов, пророков, потом под христианских святых, теперь под мусульманских. Имена на гробнице меняются ― но к ним не стоит серьезно относиться, не от могил же святость. Она изначальна, с древности. На самом деле источник святости – рельеф, место, где люди чувствуют близость к Господу. Мне такие вали больше нравятся, чем всякие известные гробницы. Там, ведь, можно только отметиться, а чтобы понять духовный поиск пророков, нужно поставить себя на их место – оказаться вот тут, на безымянной высоте. Просто тут, как бы это сказать, хороший прием у души. Но скоро здесь, кстати, вышку для мобильников поставят. Уединению нашего шейха придет конец - как и всей пасторальной Палестине.

Люди в этих деревнях живут тысячи лет и ходят на эту гору, молятся. Женщины просят суженого, чтобы муж любил, чтобы роды были легкие, дети здоровые. Мужчины - урожай. В общем благодати. Официальные религии сменяют друг друга, а люди те же. Тут ведь всегда была двойная религия — высшая, официальная, и низшая, местная, деревенская. Они почти везде есть. Например, я долго жил в Японии, там четко: есть буддизм, высшая религия, связанная с разумом, нравственностью и т.д. - и низшая, шинто — связывающая людей с духами мест, предков. Там я как раз и научился, что не надо задирать нос перед низшими религиями. В России тоже это есть: по каким-то проблемам тревожат Николу Угодника, по другим Илью-пророка, по третьим Богородицу - причем Владимирскую или Казанскую. У евреев и мусульман это выражается в культе могил святых. Это язычество, древнее ощущение, что есть постоянная борьба каких-то сил, богов. Не так явно, как было выражено у греков, — но мы ведь знаем, что красивая олимпийская картинка возникла поздно и существовала в основном в искусстве, это в общем-то творение нескольких художников. Монотеистические религии маскируют это, но оно везде есть. Вообще, чистое единобожие — это перегиб, мне кажется. Православие мне как раз нравится тем, что захотел - пошел Христу помолиться, захотел - Богородице...

ЕВРЕИ И АРАБЫ
- Вы первым высказали крамольную мысль, что палестинцы – потомки древних евреев.
Да нет, конечно, не я первый. Доизраильские историки Палестины тоже это отлично знали. И сейчас на Западе это всем очевидно. Это чисто израильский миф: евреев прогнали римляне, а арабы-кочевники “завелись” здесь в седьмом веке. Но и здесь серьезные ученые все понимают: большинство населения никуда не уезжало. Есть же раскопки – они ясно свидетельствуют, что село не разрушалось три тысячи лет. Езжайте в Абуд, эль Джиб, посмотрите на древние дома, церкви - увидите, что жители не свалились с Луны. Люди мигрируют очень мало, мигрируют идеи, языки.

Вскоре после Христа большинство евреев стали христианами – это ведь не воспринималось, как переход какую-то в другую религию. “Чистый” иудаизм сохранился только в среде ученых, священников ― по большей части в диаспоре. (Он, кстати, и возник в эмиграции. Чистое единобожие возникло во времена вавилонского пленения. Меньшинство на чужой земле - чтобы сохраниться, надо было соблюдать сегрегацию, чистоту крови и веры. Возникло рафинированное, идейное единобожие, оторванное от земли, народных верований. Когда эмигранты вернулись из Вавилона, местные евреи казались им невеждами, потому что «веры отцов» не понимали. Всем известный спор между фарисеями и простыми евреями так и возник. Конечно, идея единобожия повлияла на христианство, ислам. Но с другой стороны, Иисус возвращал иудаизм к народным корням, земле...)

Как и у христиан, в нехристианских общинах было большое религиозное творчество - возникли Мишна и Талмуд, традиция углубленного изучения закона, гностической премудрости. С другой стороны, они отменили многие вещи - пасхальную жертву, храмовые обряды, священство – кстати, как и русские староверы. Так родился современный иудаизм. Спросите израильтянина, с откуда ведется иудаизм, он скажет: "от Моисея". Но наши грамотные прадеды в местечках ведь так не считали. Для них иудейская вера начиналась с Мудрецов, с Мишны и Талмуда. Библия для них тоже была Ветхим Заветом, предысторией, материалом для толкований. Они читали ее глазами Мудрецов, как христиане – глазами Отцов Церкви. Библейские персонажи вспоминались лишь постольку, поскольку о них говорил рабби Ханина или рабби Асси.

Короче, современный иудаизм ― такое же продолжение библейской религии, как христианство. Никаких специальных прав на эту традицию у него нет. Названия обманчивы. Православие даже ближе к библейскому иудаизму, чем современный иудаизм. Православная церковь устроена, как Иерусалимский Храм, там есть святая святых, куда входит только священник, ― да и по литургии тоже. Палестинские христиане-арабы ― точно такие же наследники древних евреев, как и израильтяне, даже прямее, потому что никуда не уезжали.

- Но сейчас тут большинство мусульмане.
- Да, ведь, и ислам не был чем-то чужим. Почему после арабского завоевания, большинство так легко приняло ислам? Это хорошо описал Тойнби: Ближний Восток был периферией греко-римского мира. Арабы вернули Палестину в семитскую стихию после столетий эллинизации. Ислам воспринимался как возврат к древней семитской религии, Халифат - как преемник царства Соломона. Арабский родственен арамейскому, поэтому легко прошла арабизация.
В истории Святой Земли людям часто приходилось выбирать – земля или вера. Священники обычно выбирали веру, крестьяне - землю. Но они продолжали почитать тех же святых - от Адама до Иисуса, молились на тех же гробницах, возделывали те же оливы, ухаживали за родниками.
Евреи и палестинцы ― две ветви одного народа, братья. А мы воюем, «своя своих не познаша». Если есть какой-то смысл в возвращении ― так это как раз слияние в один народ, чтобы вылечить нашу шизофрению...

- Вы перевели на русский Агнона, главного идеолога Исхода в Святую Землю. Он все время писал, как Палестина и евреи подходят друг другу...
- Ну да, на заре сионизма, ведь, обсуждались разные варианты, где строить государство. Серьезно шла речь об Уганде, которую англичане были готовы предоставить. А противники говорили: “Если уж Уганда – то почему не Америка?” Сионисты выбрали Палестину, потому что тут земля праотцев. Но при этом реальная Палестина, оливы, виноград, пастухи, козы, бараны их не интересовали. Как мне сказал один милый человек: “разводить оливу смысла не имеет – рынки завалены греческими”. Святая Земля оказалась нерентабельной, на ее месте построили что-то окупающееся. На самом деле, тут победил план «Уганда».
Для Агнона возвращение на Святую Землю было духовным процессом, постижением себя. Знаете рабби Нахмана из Браслава? Был такой хасидский святой - он долго собирался в Палестину, все продал, приплыл, пробыл одни сутки ― и поплыл обратно. Ему хватило. Поэтому религиозные евреи и не любили сионистов. Потому что произошла подмена.
- Какая?
- Ну вот представьте, что к вам приходят какие-то энергичные молодые люди и говорят: «У нас тут есть машина времени, давайте слетаем в первый век, освободим Христа. Машина работает, оружие есть, щас мы быстро...» Вы согласитесь? Нет — потому что Господь должен сделать. Нужно ли было всех сюда загонять? Вон мой прапрадед приехал и жил спокойно, никто его не обижал, с палестинцами не ссорился. А сионисты любят эту землю, но любовью некрофилов. Они готовы убить ее, лишь бы обладать ею. На мой взгляд, смысл Исхода, возвращения на Святую Землю ― это возвращение к корням, гармонизация. Агнон-то воспевал настоящую Палестину, с пастухами и баранами.

- Вы еще перевели джойсовского “Улисса” и сделали новый русский перевод “Одиссеи”. Чем вас Василий Андреич не устраивал?
- Да Жуковский-то прекрасен - но все переводы, в отличие от оригиналов, устаревают. Мы же не можем читать Гомера так же, как двести лет назад. Было другое сознание совсем – вы вспомните хотя бы, что они тогда носили. А тем более, мы не можем читать его так же после Джойса. Я переводил Гомера, опираясь на английский перевод Лоуренса Аравийского. У него совершенно другое видение “Одиссеи” - непосредственное, брутальное. Лоренс был археологом, раскапывал города той эпохи, держал в руках их оружие, утварь, изучал дома, наносил на карту их города. Но с другой стороны, он был авантюристом и воином - жил среди бедуинов, походной жизнью, охотился на вепря, ходил под парусом, гнул луки, ткал ткань, строил лодки, убивал людей в бою. Жизнь Одиссея была ему гораздо понятнее, он перевел ее на наш язык - без гекзаметра, постоянных эпитетов...

ГАЗА
Мы спускаемся в Израиль, подъезжаем к блок-посту.
- Если что, мы ездили в еврейское поселение ― а то пять тысяч долларов штрафа.
- Почему снова началась война?
- Ну Израиль торопился выпить свой стакан крови до закрытия заведения, пока Обама не пришел. Кто знает, когда в следующий раз придется. Но ничего особенного в этой войне нет: Израиль бомбит Газу уже не знаю сколько лет. Это уникальный эксперимент: до чего можно довести мирный крестьянский народ, если его посадить в концлагерь и десятилетиями мучить. Знаете, что такое Газа? Это Гулаг. Плотность населения там в десять раз больше, чем в Израиле, полтора миллиона человек на крохотном пятачке. Воевать с ними одно удовольствие – летаешь над лагерем да бомбишь.
- Но там террористы.
- Ну да, когда ХАМАС своими самодельными шутихами обстреливает Ашкелон, убивает четыре человека – это терроризм. Когда Израиль бомбит Газу, убивает тысячу, в том числе четыреста детей – это борьба с терроризмом. Первым делом разбомбили школу местных гаишников, у которых был выпускной, сразу убили полтораста человек, объявили боевиками...
- ХАМАС обстреливал мирные города, сам нарушил перемирие.
- Да и Израиль точно так же нарушал, тоннель там разбомбил. Его все время нарушают, не в этом дело. Вы спросите лучше, почему они стреляют? Чего хотят-то? Евреев в море сбросить? Хотят, чтобы блокаду сняли. “Перестаньте душить – не будем стрелять,” - сто раз это заявляли. Но блокаду держали, чтобы свергнуть ХАМАС, - считали, что палестинцы поголодают-поголодают и одумаются. Такое вот идиотское предположение. Конечно, популярность ХАМАСа только выросла.
- Если снять блокаду, ХАМАС закупит оружие.
А почему вас не пугает, что Израиль закупает оружие? ХАМАС – законное правительство Палестины, больше вам скажу: единственное демократически-избранное правительство в арабском мире. Мне-то вообще нравится ХАМАС.
ХАМАС?!
- Да мне вообще нравятся верующие - хорошо, когда люди думают о душе. ХАМАС заботится о людях, делает много хорошего: школы, больницы. Они не коррумпированы...
- ХАМАС хочет уничтожить Израиль.
- А Израиль хочет уничтожить ХАМАС. Это вас смущает? Над Израилем, что, нависла угроза уничтожения? Знаете, все эти разговоры сводятся к тому, что евреи правы потому, что они евреи, а арабы не правы, потому, что они арабы. Даже, если их убито в сто раз больше. Жизнь еврея и палестинца равнять нельзя. Понимаете, в основе еврейского сознания лежит глубокое сомнение в равенстве еврея и не-еврея. Хороший еврей хорошо относится к животным и гоям - но есть же граница. Крестьянин любит барашка, но к празднику зарежет. Вас же не мучит совесть, если вы кошку с дивана согнали. Вот и евреи спокойно относятся: понадобилось место ― палестинцам пришлось уйти, что поделаешь.
Вообще, причина в том, что евреи воспринимают себя как жертву. Это основа национального самосознания. И оказавшись с новыми соседями, они тут же воспроизвели привычные отношения - только в роли мучителей. Такая месть не по адресу. А жертве все можно, что ни сделаешь ― все защита. Но, знаете, каждый, ведь, может победить это в себе, отказаться от мелкого племенного эгоизма, видения мира сквозь призму «хорошо ли это для евреев». Я убил в себе еврея. Мне кажется, каждый еврей должен это сделать.

ЗАВТРА
Возвращаемся в Яффо, гуляем по берегу моря, среди пахнущей рыбой баркасов и яхточек.

- Видите, здесь то же, как везде. Это был рыбацкий порт, но власти стараются вытеснить рыбаков, чтобы сдавать места яхтсменам. Это гораздо выгоднее. Рыбаки не сдавались — тогда власти перестали чистить вход в порт от песка, чтобы рыбацкие шаланды не могли заходить. Когда порт вымрет, они сделают тут, что им нужно.

- А расскажите, как вы оказались колумнистом газеты «Завтра?»
- В перестройку я вернулся в Союз - корреспондентом. Ну и мне сразу стало ясно, чем все кончится. Я-то уже пожил при капитализме. Я видел, что страну убивают.
- Думаете, СССР можно было сохранить?
- Да конечно! Не было проблем, которые нельзя было решить. Конечно, что-то надо было поправить. Но не было желания поправлять, решили разломать. Знаете, если возникает такое настроение у людей, его очень легко можно подтолкнуть — и все развалится. Любую страну можно развалить. Но никому я этого тогда объяснить не мог, никто меня не слушал. Ну и в 92-м от расстройства я уехал, не мог больше на это смотреть. Только вот в «Дне» и нашел людей, которые меня понимали.
- Хорошие люди?
- Очень хорошие, золотые люди. Конечно, это была самая большая трагедия нашего времени. Не только для России, для всего мира. Вот здесь, допустим, раньше у людей была гарантированная работа, трудно было человека уволить. Была и зарплата, и отпуск, и соцзащита. А теперь тебя нанимает липовая компания, перепродает корпорации — и никто тебе ничего не должен. Левая идея погибла, у людей нет ощущения, что это нужно.
- Какая связь между левыми и наличием СССР?
- Нам тоже раньше казалось, что эти вещи не связаны. Мы-то думали, мы сами всего добились. А оказалось, что мир, который у нас был, существовал благодаря Советскому Союзу. Капиталисты знали, что у рабочих в подсознании все время есть мысль, что где-то есть социалистическая альтернатива. И они старались сделать так, чтобы она не казалась такой уж заманчивой. Это был реальный выбор. Ну как женщина, которая знает, что у нее есть соперница - она умоется, покрасится и суп сварит. Крушение СССР - это был страшный облом для Запада. Во всем мире началось всеобщее воровство, расхищение всего на свете. Разница между бедными и богатыми увеличилась в десятки раз во всем мире. Начались все эти финансовые деривативы - помните, как в детстве, игра в фантики.
- Что, и здесь воруют?
- Думаете, тут людей сложнее обмануть? Знаете, как расправились с киббуцами? Они же были очень преуспевающими, владели огромной собственностью. У них была уравниловка, коммунизм — все получали одинаково. А когда СССР развалился, в результате двух несложных приемов их разворовали. Сказали: давайте введем дифференциацию - кто больше получает, кто меньше, акции, приватизация — и восемьдесят процентов киббуцников ходили по полям, собирали гнилые овощи. Как в России: ваучеры вроде дали всем - но у одного нефтяная скважина, а у другого дырка от бублика... Я спрашиваю знакомых киббуцников: у вас же все решения принимаются коллективно, зачем же вы за это проголосовали? Ну русские, ладно, люди неопытные, купились, но вы-то грамотные вроде. А они глазами хлопают и говорят: «Да, знаешь, пришли к нам, говорят: это более прогрессивно. Ну мы и проголосовали...»

Я знаю, что правильные израильские левые не очень любят Шамира. Он хулиган, трикстер, провокатор, пишет в газету «Завтра». Он обожает ломать стереотипы, выворачивать наизнанку, смотреть на вещи с других ракурсов. Ему скучно стоять на месте. Недаром он перевел Лоуренса Аравийского – Шамир и сам авантюрист и гедонист, ему интересно жить, воевать, путешествовать, заниматься политикой. Он похож на еврея-революционера 20-х годов ― из тех, что делали революции из интереса.
А израильские власти его очень не любят. Через день после поездки Козырев пошел в правительственное бюро по связям с прессой за аккредитацией в Сектор Газа. Но тамошний начальник Дани Симан сказал, что Юра теперь в черном списке, поскольку встречался с «врагом народа Исраэлем Шамиром» - и никаких аккредитаций в Израиле больше не получит. А Козырев, надо сказать, всемирно-известный фотограф, двухкратный обладатель «World-Press Photo», штатный корреспондент «Time» etc. И кстати, про Шамира он им ничего не говорил — органы работают.

Конечно, у Шамира взгляд однобокий. Про Израиль-то он все правильно говорит, но палестинцев жалеет. Мы хотели еще поговорить с Халедом Абу-Томехом, палестинским журналистом, который когда-то был в ООП, а теперь работает в «Jerusalem Post». Он много неприятной правды говорит про Палестину. Не получилось с ним встретиться — но вот его длинное интервью, в котором все сказано.

Еще есть хорошее интервью с палестинским психиатром Ядом Эль-Сарражем — про психологию этого конфликта. Вообще, умный левый израильский сайт - http://www.perspektiva.co.il

А тут подборка статей про войну в Газе.

Хорошие палестинские фотки.

УБИТЬ В СЕБЕ ЕВРЕЯ

Fri, 03 Apr 2009 11:08:56 GMT

Мы тут с Юрой Козыревым взяли интервью у Исраэля Шамира israel_shamir — израильского Хомского или израильского Лимонова — короче, главного тамошнего хулигана. Это там одиозная фигура, мосер, предатель, антисемит — а на самом деле, очень милый и умный дядька.

Про Шамира я давно слышал от Лейбина, поскольку он перевел Агнона. Агнон, если кто не знает, — это великий еврейский писатель, краеугольная фигура израильской культуры. Шамир его правильно назвал последним автором Библии, ничего сколько-нибудь сопоставимого с ним в Израиле нет. В России его тудно с кем-то сравнить — думаю, для еврейской литературы он значил столько, сколько Маркес для латиноамериканской. Это их всё, короче. И Шамир его удивительно, прекрасно перевел и откомментировал. Там, поскольку текст очень религиозный и поэтический, полный каббалистических аллюзий — то перевод это всё. И комментарии там — это отдельное прекрасное произведение, как полагается в иудаизме.
Потом про Шамира мне рассказал мой друг Иосиф Вейс, бруклинский хасид-расстрига: что мол есть такой чувак, который правду про Израиль говорит, лидер тамошних ультралевых, которые хотят, чтобы палестинцам гражданство дали. Потом оказалось, что Исраэль Шамир работает в газете «Завтра», его книги запрещены в Европе за антисемитизм...
Еще выяснилось, что когда-то он был советским диссидентом, потом израильским спецназовцем, дальше - военным корреспондентом во Вьетнаме. И наконец, я узнал, что Шамир выпустил новый русский перевод «Одиссеи»... Короче, Форест Гамп какой-то — я думал, это какие-то разные Исраэли Шамиры.

Но по телефону ответил конкретный Шамир – хриплый, веселый и расслабленный: “Потрепаться про Палестину? А я туда завтра еду, присоединяйтесь...”

На самом деле, нас с varum и Козырева Шамир возил в Палестину порознь — так что в реальности это интервью - микс из двух поездок. В сокращенном и более читаемом виде оно опубликовано в «Русском Репортере». А тут я выложу полностью — для любителей иудейских древностей. Фото козыревские.

Он подбирает нас на трассе Тель-Авив – Иерусалим и оказывается низеньким, коренастым, загорелым шестидесятилетним мужичком. Похож скорее на араба, чем на еврея. Глаза веселые, очень живой, дружелюбный – но себе на уме.
- Сначала заедем в Иерусалим, я вам кое-что покажу...

Мимо тянутся скучные типовые городки. За десять лет, что я тут не был, Израиль очень изменился. Раньше было ощущение, что ходишь по фанерным декорациям, наспех выстроенным на Луне. Выйдешь за околицу ― и из театра людской жизни оказываешься в древней пустыне, где бродили со своими стадами пророки. Чувствовалось, что стране всего пятьдесят лет ― мгновение в истории этой земли.
Теперь это свежее чувство исчезло, все позастроили. Население сильно выросло, город поглощает равнину. Весь Израиль-то ― сорок километров в ширину. В городках вырос лес многоэтажек, стало как-то обычно и скучно.
Но хайвэй несется в гору, мимо начинают мелькать сизые каменистые холмы ― и вдруг я их узнаю - в их форме словно звучат строки Библии. Удивительно, но в тексте каким-то образом запечатлелся этот рельеф. Обычные, вроде, горы ― но глядишь и совершенно ясно, что Библия была написана здесь.

- Вы, наверное, самый известный антисионист ― а начинали сионистом.
- Да, по молодости был большим антисоветчиком. Ну знаете, в 60-х был большой душевный подъем, надежды, что что-то изменится, жизнь пойдет дальше. Конечно, занимались всякой диссидентурой, я дружил с Сашей Даниэлем, Вадиком Делоне. Но все это закончилось со вводов войск в Чехословакию в 1968-ом. Это был ужасный облом. Я жил в Новосибирске, помню, мы с другом Степой Пачиковым (в будущем - один из пионеров российского софтверного бизнеса) ходили ночью по Академгородку и писали на стенах: «Руки прочь от Чехословакии!». Все надежды рухнули, но народ был энергичный, а я-то особенно - мы все бросились искать другие дела. И тут как раз появился сионизм на горизонте. Тоже было интересно ― подполье, кружки иврита. Были явки, приезжали евреи со всего Союза - из Грузии, Украины, Прибалтики, Бухары - все такие разные, узнавали друг о друге. В лесах собирались, на Рижском взморье, на одесском Лимане. Сидели у костра, пели еврейские песни, рассказывали басни про героическую борьбу. Было очень весело. Это было очень жизнерадостное движение ― в отличие от диссидентов, которые пили “за успех нашего безнадежного дела”. А там были ясные, осуществимые цели ― и от этого был оптимизм.
Знаете, что я в этом нашел? Это же были 60-е, молодежь везде увлекалась национально-освободительной борьбой ― грезила Вьетнамом, Кубой. Потому что там была простая, очевидная справедливость. Им тоже хотелось быть в джунглях, среди партизан ― или хоть помитинговать в их поддержку. А тут тоже получалась такая борьба - только еще оказывалось, что ты сам вьетнамец.

- А как вы стали спецназовцем?
- Ну я приехал, меня встретили замечательно. Все тут было сказочно, евреев из России были единицы, все носились со мной, как дурень с писаной торбой. Ну а когда к человеку хорошо относятся, хочется дать больше. Я тогда в армию пошел. Армия мне понравилось, получил очень много удовольствия. Служил в замечательных десантных частях, у нас были такие красные ботинки ― я ими очень гордился. Да и физически очень полезно побегать по горам.
Ну, а потом война началась ― война Судного дня, с Сирией и Египтом. Война это тоже, знаете, красиво и интересно,- мечтательно говорит Шамир, - Война вещь увлекательная, мощь, стихия - мальчишки любят такие вещи. Здорово это ― бегать, стрелять. И задачи у нас интересные были, это достоинство десантных частей. Например, забросили глубоко в тыл, фиг знает куда, на дорогу Суэц-Каир, отрезать снабжение египтян. Сидим - с одной стороны прут танки, с другой пехота. Интересно! Помню, когда в первый раз попал под артобстрел, подумал: это же ведь они, дураки, и попасть по нам могут. Что они, не видят что ли нас? Конечно, грустно, что люди гибнут ― но на войне как-то по-другому к этому относишься. В общем, очень мне понравилось. Потом я демобилизовался, но хотелось еще. Я тогда уехал во Вьетнам, Лаос, Камбоджу ― военным корреспондентом. Хотя, конечно, другая война - и журналистом быть гораздо легче, чем солдатом.
А с другой стороны, именно в армии я увидел Палестину. Помню, бегал на тренировке по лагерю, а за колючей проволокой крестьянин с сохой боронил землю вокруг масличных деревьев. И так я ему завидовал! Мне ужасно захотелось тоже родиться тут, на склоне холма, среди коз, у виноградника.

ЛИФТА
Машина карабкается в гору, на которой раскинулся Иерусалим. Но Шамир вдруг паркуется где-то на автостраде, среди бетонных развязок. По пыльной тропинке мы спускаемся в ущелье ― и видим заброшенную арабскую деревню.
- Вот причина того, что происходит в Газе. Это Лифта, жителей выгнали в сорок восьмом и не позволили вернуться. Газа ― это дети и внуки жителей, согнанных отсюда.

Деревня красивая, по склонам раскиданы роскошные каменные дома арабской архитектуры. Заходим ― пусто, копоть и дыра в потолке.
- Военные проломили крыши, чтобы люди не вернулись. Сразу после войны жители стали просачиваться в родные места, их отлавливали и расстреливали или высылали. Даже тем, кто убежал в соседний город, вернуться не разрешили. Поля и сады объявляли военным районом, не разрешали обрабатывать ― а потом конфисковывали, как необрабатываемые.

Мы вылезаем на крышу красивого старинного дома. Отсюда видна вся мертвая деревня. На холмах вокруг уже торчат иерусалимские новостройки. А тут странный кусок вечного сорок восьмого года.

- А почему тут никто не живет?
-Заповедник - поэтому Лифта и сохранилась. Тут пытались жить сквоттеры, было что-то вроде хипповской коммуны, назывались «лифтеры». Но потом полиция всех разогнала. Четыреста пятьдесят таких деревень. Большинство снесли бульдозерами и засадили лесом, чтобы и следа не осталось. Палестинцы даже купить свою собственную землю не могли — продавали только евреям. Если палестинец пытается что-то построить - «незаконное строительство». Помните капитана Врунгеля: как закинут исландцы сети – идет им исландская селедка, а голландцы – как ни стараются, все им попадается голландская селедка. Так и у нас: евреи построят дом – сразу видно, что он законный. А палестинцы где бы ни построили - всегда незаконный.

- Я слышал, что палестинцы ушли сами, надеясь вернуться, когда арабские армии скинут евреев в море.
- Да, израильтяне шестьдесят лет талдычат эту бессмысленную мантру. Убежали они, как все беженцы, от войны, жизнь спасали. Какая разница, на что они там надеялись? Евреи же не спросили их, когда основали тут свое государство. Это что, основание отнять у них дом? Помните сионистский лозунг: «Землю без народа — народу без земли!» Сионисты считали Палестину пустой – то, что тут жило полтора миллиона человек, их не смущало. Когда палестинцы убежали, они очень обрадовались – это им было и надо. Главный израильский аргумент: война с арабами вечна, неизбежна, они нас мечтают сбросить в море, генетически ненавидят... На самом деле, эта риторика нужна, чтобы не говорить о грабеже, не отдавать захваченное. Для меня это в свое время было откровением: я понял, что не свой народ защищаю от очередного геноцида, а право госпожи Рихтер сдавать мне захваченный арабский дом.

- Да, но зачем арабы держатся именно за эти места? Израиль маленький, арабский мир большой.
- Евреям, да и вообще горожанам не понятно, что тут такого. Еврей думает: "Что бы я сделал на их месте? Ну, прогнали. Займусь чем-нибудь другим, пошлю детей в университет, открою магазин, сменю специальность и т.д." Что чувствует человек, прикипевший к земле, ему трудно понять. А здесь у людей вся жизнь связана с местом: я принадлежу к моей семье, к моей деревне. В другую деревню переехать ― как семью сменить, абсурд. Он и воевать за Палестину не будет, только за свое село. Для людей это была катастрофа, уже три поколения прошло, а они все себя беженцами ощущают. Да и куда они поедут? Никто их не ждет. Люди сидят в секторе Газа, как в тюрьме, как сельди в бочке, без работы, без еды, и даже посмотреть на свои дома не могут ― вот вам и терроризм. Ладно, поехали, на живых людей посмотрим ― они сами все расскажут.

НАГОРЬЕ
Снова петляем по автострадам, плотно покрывающим Израиль. Он такой маленький, а народу так много, что постоянно испытываешь клаустрофобию. Куда ни поедешь ― через два часа будет граница на замке, за которой враги. Городки становятся все тоскливее. Безобразные бетонные коробки, никакой связи с пейзажем.
- Если муравей начнет строить, он построит муравейник. Если еврей начнет строить, он построит гетто.
- Похоже на брежневский конструктивизм.
- Вспоминаешь Оскара Уайльда – эстетически безобразное не может быть этически справедливым. Конструктивизм тут популярен, как в СССР, - люди подсознательно стремятся искоренить следы реального прошлого. Оно мешает официальной идеологии. По-своему, Израиль ― страна еще более наивная, чем Союз. Я сюда все-таки приехал из 60-х, хоть и советских. Приезжаю, такой молодой, либеральный ― а тут искренне восхищаются выправкой солдат или маршем, поют патриотические песни типа «широка страна моя родная». Будто на машине времени куда-то уехал. Конечно, потом тут происходили какие-то подвижки - но с другой стороны, мир вокруг пятится назад. Дремучий израильский подход стал господствующей парадигмой на Западе. Раньше меня здесь ужасно тошнило от всех этих проверок ― в магазине, в автобусе. А теперь они по всему миру - в Америке меня заставили штаны снять при посадке в автобус. Здесь создали эту идею терроризма, сам терроризм, идею борьбы с ним. Все это такой бред, что слов нет. Борьба с автоматами калашникова. Терроризм ― это же просто орудие...

На задворках очередного городка мы плутаем вдоль бесконечного забора с колючей проволокой.
- Один из бесчисленных заборов, отгораживающих арабов от евреев.
Наконец посреди какой-то свалки находим ворота, за которыми израильский КПП.
- Это непопулярный выезд, только свои ездят, здесь не очень шмонают. Я тут собаку съел, - улыбается Шамир, - Я же сюда экскурсии вожу, на жизнь зарабатывю.
Молоденький суровый солдат притормаживает машину, глядит на водителя - и пропускает. Шоссе ведет в еврейское поселение на территориях. Мы проезжаем метров сто ― и резко сворачиваем на ведущий в горы проселок. На бетонной плите краской от руки написано: «Израильтянам въезд запрещен».
- Это арабы написали?
- Да нет, наши, конечно. Евреям запрещено ездить в Палестину. Официально ― потому, что несколько человек тут убили. А на самом деле, чтобы люди не общались. Нормальный израильтянин в жизни сюда не поедет.

Проселок круто лезет в гору, закладывает уши ― распахивается удивительный вид. Под нами ― весь Израиль, до утонувшего в дымке моря. Легче дышать, прохладно - и нет клаустрофобии. Мы скользим по сухим палевым холмам, усеянным черными камнями и сизыми деревцами олив. Вот она Иудея, древнее палестинское нагорье.
Въезжаем в деревню. Подсознательно я жду увидеть разруху и злобную дикость ― а вижу обычную сельскую арабскую жизнь - женщина в ярком платке ведет ребенка, старики сидят в чайхане. Удивительно, что тесная современность совсем рядом, всего в каких-нибудь трех километрах - из деревни отлично видны бетонные израильские городки внизу. На одной из развилок на стене вижу граффити - улыбающиеся Ясир Арафат и Саддам Хусейн с винтовками - единственный признак сопротивления. Несколько раз мы останавливаемся, Шамир по-арабски спрашивает дорогу. Нам отвечают с дружелюбным любопытством.

- Да конечно, очень симпатичный народ, крестьянский. Очень мирный, на самом деле. Это вам не чеченцы ― те правда умеют воевать. А палестинцы не умеют, не воевали сотни лет, порядок был в Османской империи. Поэтому, когда приехали евреи, они оказались совершенно неспособны дать отпор. Только последние лет тридцать чуть-чуть научились за себя стоять, структуры какие-то появились. Стойкие они ― это да. На самом деле, единственное, чего они добились, ― что в мире о них говорят. Вот я сейчас был в Кашмире ― там выгнали несколько сот тысяч индуистов, но никто об этом и не говорит, и не думает...

НАСТЯ
Въезжаем в красивое, добротное село Батир. Дома новые ― и все равно чувствуется, что это старый мир.
- Да, Батир очень древнее село, когда-то здесь римские легионеры осадили повстанцев Бар-Кохбы ― был у нас тут такой местный Басаев. На самом деле, это тоже пригород Иерусалима, здесь до конечной остановки минут сорок ходьбы. Но волею судьбы получилось, что это уже территории.
В центре деревни мы останавливаемся у большого арабского дома. В воротах нас встречает маленькая, беленькая русская девушка.
- Вот Настя вам все расскажет, она местный житель, замужем тут. Только, пожалуйста, не называйте меня здесь Исраэлем, люди могут напрячься. Зовите Адамом, меня так крестили.
Настя ведет нас во внутренний дворик. Вокруг расстеленной на полу длинной скатерти сидят молодые женщины в платках, бегают дети, улыбающийся мужик с четками встает, чтобы обняться с гостями. Настя берет у одной из девушек своего восьмимесячного сына и ведет нас наверх.

- Тут четыре этажа ― когда следующий сын женится, новый достраивают.
У Насти свой этаж с широкими панорамными окнами, открывающими вид на горы. Далеко внизу скользит нитка поезда.
- Это дорога Тель-Авив ― Иерусалим. При англичанах здесь даже станция была, - объясняет Шамир.
- А где ваш муж?
- В тюрьме сидит, вам Адам не сказал разве? Уже четвертый раз.
- За что?
- Меня повидать хотел. Я в основном в Иерусалиме живу, я же медсестрой работаю, в детской больнице. Ну он приходит ко мне ― а полиция его ловит. Палестинцам ведь нельзя в Израиль, но Джелал город хорошо знает - пробирается. В марте суд будет, год могут дать.
- Но вы ведь женаты?..
- Да, местный кади нас поженил, но Израиль этого не признает. Если бы я была мусульманкой ― пожалуйста. А еврейка выйти замуж за мусульманина не может. Говорят: принимайте ислам. А шариат-то этого не требует - нас поженили, хоть я православная.
- Даже если бы она перешла в ислам, - говорит Шамир, - ничего бы не вышло. Закон о воссоединении семей на палестинцев не распространяется. Если палестинские и израильские арабы женятся, им не разрешается вместе жить. Этот закон был осужден ООН как расистский, но это никого не волнует. Вот я сам когда-то боролся за право советских евреев выехать в Израиль - для воссоединения с троюродной теткой. Тогда евреи всего мира требовали этого от СССР. А палестинец не то что воссоединиться - даже навестить детей в Израиле не может...
- Как вас угораздило выйти замуж за палестинца?
- Да обычно: познакомились, влюбились. Он в Иерусалиме жил - раньше-то можно было. А предрассудков у меня никогда не было: я в больнице работаю, там арабов много ― и врачей, и сестер, и детей.
- А как вас семья приняла?
- Хорошо, они очень простые люди, деревенские. У меня папа из-под Архангельска, помор ― так они мне очень ту мою родню напоминают. Они меня любят, хотя я для них инопланетянка. Им не важно, кто я, - Джелал женился ― и хорошо. Отец Джелала меня каждый раз встречать и провожать ездит. И детей наших они очень любят. Они сейчас здесь живут, я же работаю все время.
- А Джелал что делает, когда не сидит?
- Он и столяр, и строитель, и грузовик водит - ну и крестьяне они все. И отец у него, и братья - все грамотные ребята, рукастые, что хочешь починят. Раньше в Иерусалиме работали, и теперь пробираются ― но ведь каждый день посадить могут.
- Они не думают, что из-за вас у них проблемы, сын в тюрьме сидит?
- Они-то не думают, да я сама переживаю. Жена-еврейка, судьба-злодейка.

Мы спускаемся вниз, настин свекр нежно берет на руки маленького Адама, провожает нас до машины. Естественные человеческие отношения странно смотрятся в мире, поделенном на своих и врагов. Мы едем к местному источнику, который Шамир хочет нам продемонстрировать.
- Да, милые люди, - говорю я Насте в машине.
- Они вообще-то не совсем обычная семья. У них и свободы больше, и имена они странные дают - Аид, Инд, Лара, Яра. Не арабские, сами выдумывают. И еще они мяса не едят - даже на Курбан-Байрам барана не режут. Женщины иногда едят, а мужчины ― никогда. Сколько раз их спрашивала, почему, ― только улыбаются.
- Может, они не мусульмане?
- Да нет, мусульмане. Это вообще уважаемая семья, дед Джелала старостой был.
- Вообще-то, если по-человечески посмотреть, - говорит Шамир, - Настя сделала прекрасный выбор: хороший парень, добрая семья, работящие люди, дом за городом. Если бы не пятый пункт. Вот поэтому я и выступаю за создание единого государства, чтобы все были гражданами ― и евреи, и палестинцы.
- Но тогда Израиль перестанет быть еврейским государством...
- Ну и что страшного? Не будет Израиль еврейским государством, а будет нормальным, обычным - и хорошо. Перестанет с соседями воевать, наконец, прекратится эта дурацкая гонка населения — кто больше нарожает. Идея национального государства ― это же старье, из 19 века, нигде почти уже нет такого.
- Но палестинцы, кажется, хотят свое государство?
- Да палестинцы требуют его от отчаяния - им не независимость нужна, а возможность жить на своей земле нормально. Да и нет ведь никакого палестинского государства, это все анекдот, словесность. Израиль не дает Палестине независимости, де-факто это все равно одна страна.

Продолжение

Fri, 03 Apr 2009 00:40:51 GMT

Выбросился из окна Олег Киреев. Очень жалко.

фотография nastjabro, его жж

МАРИКА

Sun, 08 Feb 2009 10:56:25 GMT

Однажды, придя к Нине, мы застали женщину - худую, лет пятидесяти, в очках, с гнусавым голосом. Они сидели у порога на чурках и беседовали, как старые подруги. Женщина немножко косила и сама смеялась, когда вспоминала что-то смешное, - прежде чем рассказать. Звали ее Марика. Не помню, почему речь зашла о медведе.

«У меня дома медведь жил. Ребята наши на разведку пошли в лес – нашли медвежонка. Стали с ним играть – и вдруг мать его выскочила. Хорошо они успели ее пристрелить – она бы их разодрала. А медвежонка принесли ко мне, в палатку.
Потом, когда меня ранило, они меня вывезли из Сухуми сюда на грузовике. Я без сознания была, ослепла, у меня этот глаз до сих пор не видит. И вот ребята погрузили меня, двое со мной сели и повезли. И медвежонка этого привезли, и он со мной в больнице был! Три месяца я там лежала, потом дома у меня жил, в квартире, друзья ко мне приходить боялись. Да что - я вам покажу – тут корову на третьем этаже держат, правда! Там у нее площадка такая. Каждое утро ее с третьего этажа по лестнице спускают, а вечером обратно.
А потом у меня у друга знакомый в зоопарке работал – и мы туда его отдали. Я к нему приходила, кормила, мясо покупала. А потом – там у нас в Кахетии, в Лагодехи есть заповедник – мы его туда отвезли. И вот зверь есть зверь: он, когда лес увидел, прямо с ума сошел.

Я училась в театральном в Ленинграде. Когда меня родители спросили, чего я хочу, я сказала, что хочу в Питер. Мама не хотела меня пускать. А Гоги Товстоногов был другом моего отца, с детства, они в одном дворе выросли. И отец говорит: ты езжай к Гоге, поговори с ним, а потом решим… Я приехала к Гоге, он говорит: ты сходи на экзамен, хуже не будет. И как раз были экзамены. Когда я из Ленинграда вернулась уже студенткой, мои дома с ума посходили.

Я отучилсь на театральном, меня Гоги оставлял у себя играть, но я сказала: я хочу танцевать. И я потупила здесь в государственную академию народного танца. Танцевала, потом работала эмпрессарио тринадцать лет.
А когда пришел Гамсахурдиа, он нас закрыл. Представляете, какой идиотизм. Мы столько валюты привозили из-за границы, а он ликвидировал. Я – у меня знакомые были – к нему пошла с другими, и мы ему сказали, что это идиотизм. Ну он на нас страшно накричал и выгнал.

И тут у нас как раз стала формироваться национальная гвардия. А я как раз читала про то, как в 17-18 году наш тогда президент сделал нацгваридию. И тут, когда сказали, что она возрождается, у нас была такая радость, я пошла туда и записалась. И я помню, как принимали присягу, первые гвардейцы, на 1000 человек я была дна женщина.

Я сильный человек, я была очень сильная. Там на войне я вообще поняла, что женщины сильнее мужчин. Только два раза у меня была истерика. Первый раз, когда я убила парня. Был ближний бой, выскочил абхазец, молодой парень лет двадцати – я выстрелила – и он на меня поглядел, прежде чем повалиться на виноградник. Он на меня посмотрел – и со мной случилась истерика. Я стала страшно кричать. Но подбежал наш командир, ударил меня несколько раз по лицу сильно – и я замолчала. У меня был шок недели две. И до сих пор мне все время это снится, все время. После госпиталя у меня были галлюцинации. Один раз мой сын что-то сказал: «...». А мне вдруг показалось, что это абхазец. Аффект. Я схватила автомат и погналась за ним. Я все время ходила с автоматом. Меня схватили, я кричала: «я его убью!» Странно, что я совсем не свихнулась, как-то, видите, пришла в себя. Мне отец говорил: все, теперь ты сумасшедшая, такие люди уже нормальными не бывают.

А второй раз у меня был истерика, когда я не смогла из горящего танка парня вытащить. Ему ноги зажало над коленями. Я ему начинаю пилить ноги, без наркоза же. А мне кричат: «стреляй в него!» Ну как я могу в него стрелять?! В своего, в живого. Тоже у меня истерика была.

Вообще-то я была артиллеристом, командиром. Но в первый год у нас медсестры не было – так я и медсестрою была. А потом она появились, так они все равно ко мне бегали, боялись ее. Мужчины же боятся боли.
Видите шрам – это я прокусила. Перед тем, как Сухуми пал, мы в разведку пошли, втроем, в пригород. И смотрим: на площади абхазцы людей согнали. И зачем-то покрышки лежат. Я не понимаю, зачем. Мы смотрим из кустов. А потом они этих людей стали в покрышки засовывать и поджигать. И женщин, и стариков. И я себе руку прокусила. А стрелять я не имела права – просто своих бы погубила, а тем бы не помогла.

Это была ужасная война, я как-то все не могу переварить, что все это происходило со мной. Тут была такая история. Перед тем, как Сухуми пал, мы вышли из окружения – и я давала каким-то журналистам интервью. И тут года четыре назад иду я по улице, здесь рядом, на Леселидзе. И какой-то старичок за мной идет. Идет, идет – и все как-то странно смотрит. Я говорю: «Дедушка, что вам надо?» А он говорит: «Дочка, ты в Абхазии была?» Я говорю: «Была». «А это не ты тогда-то там-то интервью давала на танке?» «Я,» - говорю. И он меня обнял, говорит: «Я тебя помню, у меня и газета эта есть с твоей фотографией. Я все смотрю: ты или не ты. Спасибо тебе. Пойдем ко мне.» Тут я почувствовала, что все-таки не зря я там была, что-то сделала для своего народа. Часто я к ним захожу…

Вообще, это война дала нам много: дала понять, что такое дружба, любовь между людьми. Один раз я человека спасла. Русский паренек был, перебежчик. Хорошо, что я вовремя заметила: через реку плывет к нам и руку поднял. Я кричу: «не стреляйте!» Они бы его шлепнули сразу. Вылез – русский парень, 19 лет, мальчишка. Был там наемником. Они говорят: «да хрен с ним возиться?» Я говорю: «Вы что, его же допросить надо.» Увела его к себе в палатку, накормила, переодела – и он мне рассказал свою историю. Он беспризорник из Краснодарского Края. У него отец алкоголик, а мачеха в 12 лет отвезла его в Сочи и там оставила на улице. Вот какие люди бывают. Он там жил, сначала побирался, потом стал что-то кому-то таскать – так жил. А потом ему сказали: хочешь заработать – иди в Абхазию воевать. Он пошел, повоевал – а потом заметил, что такая вещь происходит. Эти наемники, когда собираются домой, ис зарплату задерживают: подожди, говорят. Проходит два-три месяца, человек говорит: «Давайте деньги.» Те: «да, да, сейчас». А потом его посылают на какое-нибудь задание – и он не возвращается. И он решил сбежать.

Отвезла его в штаб, едем с ним, заходит …. Такой генерал, говорит: «Да что ты с ним возишься? Расстреляй его!» Я говорю: «Знаешь что, ты у себя командуй!» Он же начальник, подбежал к нам: «Я сказал: расстрелять!» Прибежал наш генерал, говорит: «Расстреляй его.» «Ладно, - говорю, - расстреляю.» Забрала его, ночью посадила в грузовик тайком и отправила в Тбилиси. Эти спрашивают: «расстреляла?» «Да, - говорю, - расстреляла, - показала им могилу – там по трибуналу расстреляли оного недавно, - Вот, говорю.» А паренек этот, Леша, жил у меня, я связалась с русским консульством, сделали ему документ и через Баку отправили в Россию. Много там было жуткого, грешили и те и другие.

А один раз я потом чуть под трибунал не попала. Уже после войны отказалась идти против Гамсахурдии. Они захватили западную Грузию, шлю сюда – и туда отправили нас, гвардейцев. А я сказала: не пойду я в своих стрелять. Им Гамсахурдия не нравится. Так мне Шеварнадзе тоже не нравится.
- Мы тебя под трибунал отдадим! Кто ты такая?!
- Отдавайте, куда хотите.

Но были и смешные моменты. Были там какие-то переговоры – ООН устроило – и был перемирие. А мы стояли прямо напротив друг друга. Мы на одном склоне – а они на противоположном. Нигде в истории войн такого не было, чтобы артиллерия был на переднем крае. Она всегда с тыла помогает. А тут мы прямо на передовой. Ну и сидим у костра, ужинаем. Напротив – абхазцы. Кричим друг дугу иногда что-нибудь.
И такой разговор: а вот если сейчас они нарушат перемирие и сюда придут, начнут стрелять, что делать? Один говорит: я буду стрелять, другой: я нет. А один там парень говорит: «А я, если они сюда придут, первым делом хватаю автомат и Марике пулю в лоб.» Я говорю: «Ты чего это?» «А чтобы тебя не изнасиловали.» Я говорю: «Вот ты за меня решил. Они, говорю, изнасилуют, конечно – а мотом, может, отпустят. Так все же жить буду.» «Я, - говорит, - не хочу, чтобы они тебя насиловали.» «А ты меня спросил? А я может хочу!» Вот мы с ним спорили. Потом долго еще все рассказывали, как Марика хотела, чтобы ее абхазцы изнасиловали.

У нас был парень Васо, ну чистый Рэмбо – 2 метра, плечи – во, талия – во, красавец просто парень. Но заикался. А у меня, когда меня контузило, я тоже заикаться начала. И меня перевели в неврологическое отделение, положили в палату – а там две девушки лежат и обе заикаются. И мне делали перевязку, привезли оттуда – и я заснула. И тут Васо приехал, меня навестить. Заходит в палату, говорит:
- Зддравствуйте, а Мммарика тут?
- Сспит она, ттихо.
- А ввы что ттак со ммной разгговариваете!
- Дда не кричи, онна зззаикается!
- Ввы ччто, издевваитесь?!
Я просыпаюсь от крика, говорю: «Ввасо, нне ккричи нна нних, они пправда заикаются!» Он: «И ты с нними ззаодно!!!»
После войны они меня послали в Москву в академию. Кончила я ее, отслужила 13 лет и вышла на пенсию. Дочка у меня врач, сын - в Германии, в военной академии, 3 года ему осталось. Вот недавно снова стала работать. Утром встаю, беру детей, отвожу в школу, потом забираю их оттуда и занимаюсь с ними.

Жизнь у меня интересная была. Я даже хотела все описать. Папа мне говорил: «Ты, Марика, мужик.» И правда, мужской у меня характер. Вот у русских есть хорошее выражение «бабское счастье». Вот этого у меня в жизни не было. Ну чтобы просто быть с человеком и радоваться этому. С мужем? С мужем мы разошлись. Почему? Не смогли вместе жить, не смогла я принять. Муж мой был вор в законе. Так вот получилось. Денег у нас очень много было, техника дома музыкальная была такая, что друзья приходили, говорили: «Мы домой пришли или в магазин?» Он очень любил музыку, прекрасно играл на фортепьяно, вообще очень умный парень. А как он эти магазины грабил ювелирные! Два магазина он ограбил – это то, что ему предъявили – делал подкопы. В одном месте там была вода – так он с аквалангом подныривал. У на дома два кувшина с золотом нашли – а я и понятия не имела, что оно у нас было.

Ему дали 18 лет. А в 1983 году я приехала из Германии и привезла "Ауди". И пришло письмо из лагеря: приезжайте, Алику очень плохо. Я сразу полетела туда, приехала: он лежит в больнице, весь черный. Говорит: «Марика, я умираю, вытаскивай меня отсюда». Я вышла из зоны вечером, а автобус уже ушел. А там зона – и больше ничего. Вышли мы с одной русский женщиной – что делать? Хорошо, начальник зоны выезжал на газике, подобрал нас – и к себе домой отвез. А то бы нас просто волки съели.

Я полетела в Москву. А у меня отец очень дружил с Шолоховым. У меня есть оружие им подаренное. Ну Шолохов уже умер, я пришла к Людмиле, рассказала, она говорит: «все сделаем, но нужны деньги.» я прилетела домой, сразу продала эту машину и повезла деньги к Людмиле. Через месяц он вышел. Отлежал в больнице, вернулся, пожили мы недели две. Я говорю: «Так, давай решай. Я так больше жить не хочу. Или ты завязываешь, или до свидания.» Он сказал: «Я подумаю.» Подумал несколько дней, потом говорит: «Нет, извини, это моя жизнь, я бросить не могу.» Ну и расстались. Сейчас он в Австрии живет. Ну, это его жизнь. Мне мой отец сказал: «Не тебе его судить. Это его выбор. Ты, когда в Питер поступать уехала, тоже ни у кого не спрашивала. Так что и тут. Решила – решила, а судить нечего.»

У меня был очень хороший отец, он удивительно умел слушать. Генерал КГБ он был. Вот что-то у меня накипит, какие-то обиды, проблемы. Я приду к нему, стану рассказывать – а он сидит, тихо-тихо слушает, ничего не говорит. Потом встанет, улыбнется, подойдет: «Терпи, казак…» И легче станет. И теперь – вот уже девять лет его нет – я часто к нему хожу. Приеду на могилу – рассказываю, рассказываю. Он говорил: «Самое главное – уметь прощать людей.»

Мы были так растроганы рассказом Марики, ее умным, иронично-сдержанным обаянием, что, уходя, обняли ее и расцеловали. А потом решили, что надо обязательно взять у нее подробное интервью. На следующий день я поделился этой идеей с Ниной, и услышал: «Саня, я тебе не советую этого делать. Ты знаешь, я вообще не уверена, что она была в Абхазии. Мне одна женщина сказала, что она вообще все выдумала.» Я спросил, что же она не выяснила это у самой Марики - меня уже достала местная привычка целоваться, а потом говорить друг о друге за глаза гадости. Нина сказала, что спросит в следующий раз.
И действительно, на другой день, появилась Марика, мы стали разговаривать насчет интервью, и Нина прямо в лоб сказала ей: де, люди говорят и она сомневается. Марика и бровью не повела, спокойно сказала, что документы у нее все есть, если кому надо. Я сказал, что нисколько не сомневаюсь в ее правдивости и очень хочу ее записать, – но больше Марика не у Нины не появилась, а телефона ее у нас не было.

НИНА

Mon, 26 Jan 2009 13:38:51 GMT

Тбилиси – хороший город. Ему повезло: советская власть почему-то не застроила старый город бетонными шедеврами, а после перестройки денег на то, чтобы все испортить, не было. Нефть в Грузии пока не нашли, поэтому Тбилиси не постигла печальная судьба Москвы и Баку. Может быть, дело в том, что старинные районы вроде Сололаки и Мтацминды прилепились к боку горы и строить там сложно, а может, грузины просто не такие идиоты. Так ли сяк ли, но Тбилиси – по прежнему прекрасный живой город с двориками, лестницами, занавесками и балконами, незаметно переходящими в проезжую часть. По ней, полагаясь на телепатию, носятся джигиты. Все окна открыты, всюду упражняются на пианино, в каждой второй двери живет художник, больше скажу, живописец.

Саакашвили сильно прижал уличную преступность, веками тут процветавшую, – поэтому по всей этой красоте теперь можно спокойно гулять. Кроме того, в Тбилиси стали убирать мусор, что тоже прибавило оптимизму. Даже спальные районы не удручают – во-первых, они раскинуты по горам, что уже гораздо веселее, а во-вторых, двенадцатиэтажки там окружены бесчисленными дачками, хибарками, огородиками, на которых жарят шашлыки, выпивают и поют обитатели. Более того, к бетонным башням сбоку часто пристраивают дополнительную конструкцию из арматуры, скелет дома - и каждый наполняет свой этаж, как ему вздумается, кто бетон положит, кто доски. Типовая новостройка превращается в удивительное произведение.

Как и все города региона, Тбилиси издревле многонационален. Особенно старый центр – тут намешаны грузины, армяне, азербайджанцы, курды, евреи, греки, русские, цыгане, ассирийцы. И они не на заработки приехали, а веками живут вместе, не ассимилируясь, не забывая свой язык и не особо конфликтуя. Заходим как-то утром на Главпочтамт - за столом выпивает компания, вполне приличная. Остановили нас, налили водки.
- Пожалуйста, выпейте с нами. Сегодня большой праздник, Рождество Пресвятой Богородицы. Надо в церковь сходить. Вы православные или евреи?
- Наверное евреи.
- Тогда в синагогу, очень желательно сегодня сходить.

Но самое удивительное и приятное в Тбилиси – это то, что прямо в самом центре город вдруг кончается, последними домишками цепляясь за обрыв, и начинаются поросшие лесом горы. На обрыве стоит полуразрушенная крепость, на стенах которой всегда целуются парочки, а дальше – дикие склоны, ущелья. Ты сидишь в лесу, а внизу под тобой весь город - видно, как маленькие автобусы разворачинаются на площади Ленина, слышны гудки. Тысячи не связанных друг с другом криков, мелодий, моторов, тормозов сливаются в плывущий полупрозрачный гул, пытающийся распасться на звуки, в голос города.
А за первым же гребнем этот гул вдруг исчезает, становится тихо - и ты слышишь далекий перезвон коровьих колокольцев, крик пастуха, свои шаги, видишь огни окрестных деревень.

Как-то мы шли по Леселидзе – одной из центральных улочек старого Тбилиси – и увидели девочку с попкорном в стеклянном ящике и странной, немножко инопланетной внешностью – такие становятся кинозвездами. Она плакала. «Чего плачешь?» – спрашиваем. «Кукуруза не продается.» Мы поговорили о чем-то – она немножко говорила по-русски. А на следующий день увидели ее снова – и она повела нас к себе домой – дверь прямо с переулка, в пятидесяти метрах. Мы зашли и изумились – все стены маленькой комнатки были покрыты какими-то очень богемными граффити, всюду висел художественный мусор. Нас встретила красивая, очень яркая женщина лет тридцати пяти на вид, вытерла руки о джинсы, поздоровалась и побежала ставить кофе.

Она рассказала нам, что ее зовут Нина, она наполовину цыганка (на самом деле, по интерьеру можно было догадаться), у нее четверо детей от разных мужчин (Миранда, которая нас привела – результат дикого гетерозиса: на четверть русская, грузинка, цыганка и казашка). Нина живет одна, продает попкорн, который жарит на сковородке («ящик – это бутафория») и ношеную одежду. Стоит ли объяснять, что для Грузии это какой-то совершенно невероятный случай. Когда мы начинаем разглядывать артефакты на стенах, она ныряет вглубь своего бардака и выносит коробку со всяким старьем.

«Я эти фотографии в разрушенном доме нашла – вот тут у нас. Там евреи жили. А люльку эту соседка выкидывала, а я забрала, говорю, дайте мне, лаком покрыла сама. Вы Сергея Параджанова знаете? Я его хорошо знала – вот он все время всякий мусор собирал, говорил: это у меня стоять должно? Это в эрмитаже стоять должно! Вот так и я. С Сергеем мы очень дружили, я его очень любила и он меня очень любил. Я у него в последнем фильме должна была играть. «Исповедь» знаете, это последний фильм – потому что потом он умер, бедный. Я должна была главную роль играть, но поругалась с ним. Почему? Ну как вам сказть, у него характер такой был – любил оскорблять людей. А я этого не выношу.
К нему один человек из Киева приехал, он писал про него. Пожилой уже, лет шестьдесят. И он Параджанову часы подарил – знаете, тогда модные были вот эти электронные, японские, с цифрами. Он с руки снял и говорит: Сергей, я хочу вам подарить на прощанье. А тот взял часы, показывает друзьям и говорит: ну, кто сколько даст? Прямо при нем. Он по-грузински говорит, тот не понимает. Издевался над ним. И кто говорит три рубля, кто пять. Ну и отдал он эти часы, взял деньги, сунул этому дедушке в карман и говорит: вот, езжай домой, купи своим детям фруктов. Я как увидела это, у меня все потемнело, я вскочила, стол им перевернула, все, что на нем, полетело, сказала ему все, что о нем думаю, и ушла.

Потом как-то встретились с ним, с друзьями еще, он говорит: «Ой спасите меня, я ее боюсь! Она мне сегодня снилась, саблей махала.» Мне друг мой, который у него снимался, говорил: «Ты с ним помирись», а я не могу, у меня характер такой. Нет, Сергей хороший был. Но он в основном с курдами общался, ну, знаете ведь, он мужчин любил. Потом умер он - видели, на Шардене памятник стоит – так хорошо передано, не знаю, кто делал, хочу узнать, но точно он Сергея знал.

У меня не было матери, она умерла. И отца почти что не было. Меня вырастила тетя, Гулико. Она была чистая коммунистка, очень образованная, начитанная, библиотечный у нас кончила, и у нее столько книг было! Она работала в магазине, где книге по подписке, тут на Руставели. И там открылась недоздача, 4 тысячи рублей, и на нее свалили. Но она как-то зашла в кабинет директора – и нашла на полу порванные квитанции, и спрятала. И на суде – она меня брала с собой на суд – она эти квитанции вытащила, и только поэтому ее не посадили. Но с работы ее выгнали и плохую бумагу написали, знаете, как это при коммунистах было, – и она никуда не могла устроиться. Она пошла на фабрику работать. Ей пришлось продавать свои книги, чтобы заплатить эти деньги. Там же рядом букинист был – и она по дешевке отдавала.

И то ли от этой истории у нее началась депрессия. Все время у нее была депрессия - самая главная вещь в моей жизни эта ее депрессия, если бы ни она, все у меня в жизни было бы по-другому. Деперессия у нее была и шизофрения. Она была очень умная, на фортепьяно играла, никто бы по ней никогда не сказал, что у нее шизофрения. Но ей все время что-то чудилось – что кто-то хочет ее отравить, что кто-то в маске ходит. То она мне говорила, что видела меня в какой-то машине, что я сидела с мужчинами, в другой одежде. Начинала меня бить. Или бежала меня искать, бегала по всему району, когда я дома была.

Она меня отдала в музыкальный интернат, в 67-ой, на скрипку, я там три года проучилась, но мы только на фортепьяно пока учились. А потом я оттуда ушла, не хотела больше - мне все говорили: «у тебя мать сумасшедшая, она тебя бьет.» Я специально экзамен на двойку сыграла. Моя учительница, Марина Садаришвили меня три раза на экзамен выводила – она же знала, что я на пятерку знаю, но я специально на двойку сыграла – и меня выгнали. И Гулико меня отдала в детдом, в Тетрицхаро. Там были такие дети, у которых нет никого, а еще у которых были родители, но у них в деревне не было школы, и их туда отдавали. Им все время родители что-нибудь привозили, конфеты всякие, а эти ходили голодные, собирали что-то, разные фантики, чтобы выменять себе конфету или, там, мяса кусок. У них всегда все отнимали, никому они не нужны были. Раз в год комиссия приезжала – тогда всех одевали, белье стелили, еда хорошая была, праздник. Уедут – и опять дети ходят обосраные.

Один раз Гулико приехала, привезла коробку конфет, лет одиннадцать мне было. И я эти конфеты раздала таким детям, у которых никого не было. А одна девочка, у которой были родители, встала и говорит: «А почему ты нашей учительнице ничего не дала? Она нам как мать!» Я говорю: «Почему я ей должна давать? Она что, когда зарплату получает, с нами делится?» И эта учительница схватила меня за волосы, кричит: «Ах ты подкидыш, шлюхина дочь!» Стала меня обзывать по-всякому, а у меня в руке ключи были – я на улице нашли и игралась – и я этими ключами в нее запустила. Они заперли меня в корпусе, потом повели к директору. Я думала, он за меня заступится, а он как дал мне по лицу - я думаю, все пальцы видны были. У меня кровь из носа пошла. И я на следующий день убежала. Села в автобус, поехала в Тетрицхаро, но они его догнали, и поймали меня. Вернули, побили, как следует. Через три дня я опять убежала. Уже в автобус не садилась, шла пешком. Когда машину слышала – ложилась в снег, это был ноябрь, чтобы не заметили. Ночевала в трубах – знаете, под дорогой бывают. И я тогда ужасно мертвецов боялась, все лежала и боялась, что ко мне мертвый придет. Потом мне сказали, что там волков полно, съесть меня могли – а я мертвецов боялась. До Марнаули дошла, а там машину на дороге остановила – таксист женщину вез с детьми. Я попросилась до Тбилиси. Приехала домой, радостная такая. А Гулико меня избила и отвезла в другой детдом, тоже в Тетрицхаро. Там тоже самое было, я оттуда тоже сбежала. Отправили в третий, в Телави. Я туда сама хотела, потому что у меня в Телави отец жил, у него была другая семья. Я отца очень любила, думала, он меня заберет. Приехала, он пришел, мачеха подарила мне сандали, маечку с мики-маусом и носочки – я так рада была. А потом она пришла и забрала это все. И отец пришел, говорит: ты прости, сейчас тебя взять не могу, не та ситуация в семье, подожди. Я ждала-ждала, потом как-то видела, он мимо по улице идет, я кричу ему из-за забора: папа, папа! – а он не обращает внимания.

Там, правда, очень хороший директор был, он сам детям хинкали готовил, после работы стоял в дверях и у женщин сумки проверял – чтобы ничего из детдома не вынесли, чтобы все детям досталось. Меня как привезли, он прочитал и говорит: ты на фортепьяно играть умеешь? Давай сразу концерт тебе сделаем. Но только год я у него прожила, он от рака умер. И я снова убежала – боялась, что придет другой и станет как везде.
Гулико меня отвела к инспектору – что я как трудно воспитуемый ребенок. Меня забрали меня в детприемник, хотели в колонию отправить. Но тут моя старшая тетя пришла, вытащила меня оттуда.

А потом я животных очень любила – и мы с друзьями как-то в цирк залезли, без билета. И я в кулисах спряталась, наверху, у прожекторов. А меня там женщина одна увидела, мы с ней познакомились. Стала меня спрашивать что-то, а я разошлась, сальто сделала – вон как Миранда с Кристинкой, на шпагат села. Она говорит: хочешь, я тебя буду учить? А она была артистка знаменитая, Нани Мелкадзе, на лошалях эквилибристикой занималась. Мне лет 13 или 14 было, в восьмидесятом, когда Игорь Кио приезжал. Она привела меня к себе, в гостиницу «Цирк» на Сабуртало, стихи свои прочитала. Стала она меня учить, ночевала я у нее. А потом она говорит: «Если я твоей мамой стану, хочешь?»

Она пошла к Гулико – и Гулико тогда, правда, согласилась. Нани уже все друзья поздравляли, она всем говорила: «вот, я ее хочу удочерить». Мы поехали в Сиони, к патриарху нашему Шиолашвили. Монахи нас встречали, она им говорила, что хочет меня удочерить. И патриарх меня поцеловал и перекрестил. Это для меня было такое счастье!
Четыре месяца я у нее прожила. А потом появились эти родственники, которые ко мне ни разу в детдом не приехали, пришли к Гулико, стали шипеть: «Как это так? Ты наш род позоришь!» Пошли к Нани, стали права качать. И она пришла, сказала: «Калбатоно Гулико, я у вас дочку отнимать не хочу, я хотела только ее научить, но, если это неудобно, я не буду.» А так она меня учить не могла – потому что, если бы я на репетиции травму получила, она бы отвечала.

Я устроилась на чулочную фабрику, штопальщицей. И так хорошо у меня получалось чулки штопать, что я все всегда быстрее делала, а потом другим помагала – коробки перетащить, еще что. С очень хорошими людьми познакомилась, любили меня они. Я уже думала, что вот, буду тут работать, и на стенде буду висеть – ну тогда висели фотографии тех, которые впереди. Три года я там была - а потом все-таки поступила в цирковое. Хотела на вокал перевестись, петь очень хотела, а через полгода забеременела Эвелинкой – так и кончилось мое образование.
Потом, правда, я пела все-таки – в ресторанах, с группами разными, просили меня, оставайся у нас работать. Я очень жалею, что я неграмотная, не читала ничего. Но у меня очень много друзей художников, музыкантов, я очень люблю таких людей. Я и сама, видите, все время что-то оформляю – видите, занавеску сплела, это знаете что – вот когда пачку открываешь, красненькая ленточка такая – вот из них. А это, видите, грибы, что на деревьях растут – я их в ботсаду, знаете, тут у нас, насобирала, лаком покрыла – красиво же?

Да… Зато у меня дети талантливые. Эти картинки все Эвелина рисовала в детстве, Зука вон музыкант, Кристина, покажи, как ты колесо делаешь. Отцы у ни разные у всех. Эвелининого отца я, когда забеременела, стала ненавидеть. Не знаю почему – просто стал раздражать, не могу выносить и все. Ну, с зуриным просто не сошлись характерами. У Миранды отец русский был, мы с ним в Алма-Ате жили, но умер он. Изумительный человек был! Мы бы с ним! А с кристинкиным отцом я из-за Самвела, кстати, поругалась. Они друзья были, Самвел тут жил, на втором этаже – и я его ненавидела, терпеть не могла. Коля его приводил, я говорю: что ты его приводишь?! Ругались мы с ним - и как раз я кристинкой забеременела, решила сделать аборт, у меня на это тридцать лар были. И тут Самвел приходит: дай тридцать лар на три дня. И я ему дала – а его в тюрьму посадили. Так и не сделала. Приходит он через три года, а я опять беременная, говорю: давай тридцать лар. И сделала аборт.

А с Колей мы уже разошлись, и Самвел все ходит ко мне, помогает, не пьет, по дому все делает. Ну и все соседки начали: Нина, что ты смотришь, такой парень хороший. То ненавидели его, а тут полюбили. Ну и что что отсидел, со всеми бывает, видишь, как он ради детей старается. Ну и стали вместе жить, я посмотрела на него по-другому, понравился он мне. Ну не долго он был такой хороший. Стал он пить, конечно, работы нет, паспорт свой порвал по пьянке – теперь его и так никуда не возьмут. Четыре года сидит у меня на шее. О Самвел, главная ошибка моей жизни! Сколько раз я его выгоняла! А как его выгонишь? Он пойдет, напьется, ночует тут в разрушенном доме – мне же неудобно. Пойду его звать – тут же все соседки выбегут. Недавно тут в переулке девушку ограбили – парни сумку выхватили, а я увидела и за ними побежала, кричу: ограбили, лучше брось, я лицо твое видела! Бегу за ними – так никто не выглянул. А как я Самвела ищу – так все тут.

Здесь у нас концерты всегда. Сейчас-то что – все соседи уехали, деревенские понаехали. А раньше тут такие люди жили, изумительные! Военный двор был, военные были и евреи. Где вот сейчас эта паспортистка живет, которая со мной ругается, в десятом номере, там еще тетя Роза жила, еврейка. Внизу у нее было типа кухни – кран, газовая плита, а наверху две комнаты. Туалета не было, туалет был общий. И кто-то белье постирает, повесит, утром соседи выйдут, на кого-нибудь капнет – и начинается: «Кто это повесил?! Чтобы у него руки отсохли!» А та выглядывает сверху: «Это ты про меня?! Да ты такая-сякая» И давай: кто с кем гулял, да у кого какая любовь. «А ты что на нее кричишь? А та что ее защищаешь, ты про нее вот это говорила… » Четыре-пять женщин вместе орут, мужья вмешиваться не могут – неудобно с женщинами вместе. Потом начинают их оттаскивать: «женщина, пойдем, стыдно» – а те на своих мужей: «а ну вон отсюда!», им стыдно …
И тут тетя Роза падает в обморок. Подбегают, пощечины – лежит. Одни кричат: «тете Розе плохо, прекратите», другие: «да она притворяется, не верьте ей.» Тетя Эмма, армянка, которая с ней все ругалась, подбегает: «Роза, очнись, Розочка, Розочка! Отойдите все, дайте нашатырь!» Ну, в общем, нашатырный спирт – и на две недели они друзья. Ой, тут такой Феллини был!

Как-то у меня был день рождения, 2 мая - а тетя Роза пекла такие пирожные длинные, «сигареты» назывались, и продавала ходила. У меня гости сидят и она приходит, говорит: «Нина, это тебе». Дает мне коробку пирожных. Я обрадовалась, вот здорово! Правда, думаю: с каких это пор тетя Роза такая добрая стала. Через два дня приходит:
- Ниночка, деточка, мне так трудно, ты когда деньги отдашь?
- Тетя Роза, а вы мне разве не подарили?
- Нет, что ты, деточка, как я могу, я же работаю, ты же знаешь…

Я знаете что мечтаю сделать? Я хочу тут кафе открыть в этих двух комнатах. Видите, мне друг мой Датошка даже барную стойку сделал. Тут у нас вон дерево спилили – я эти чурбаки лаком покрою, чтобы сидеть, светильники красивые сделаю – уже знаю как. Хочу чтобы приходили художники, музыканты. И еще я хочу кофе на песках сделать – тут ни у кого такого нет. На улице кофе четыре лара стоит, а у меня лар пятьдесят будет.

Только надо денег где-то взять, во-первых кассовый аппарат купить, а во-вторых у меня свет и газ ворованные – надо штраф платить и счетчики поставить. У меня Кристинка в прошлом году болела, чуть не умерла, лейшманиоз, … лекарства столько денег стоили, я ни за что не платила.

Я посчитала, мне на все надо 1500 лар. Пока не получается – Миранда бати-бути продает, ой забыла, как по-русски – поп-корн, да. Этот ящик стеклянный – это бутафория, я их сама жарю, а потом туда кладем. И еще я, видите, одежду вывешиваю, сэконд-хэнд, незаконно. В день лар пять-семь зарабатываем. Ну, ничего, накопим как-нибудь. У меня такой характер – я не хочу ни от кого зависеть. Мне говорят: пойди, тебе государство на детей помощь даст. А что я буду там ходить, унижаться, бумажки собирать? Не хочу я!
Я сама хочу все делать, я люблю свободу, люблю детей – рожаю детей, сама их ращу, не хочу ни от кого зависеть.»

В следующий раз, когда мы пришли к Нине, нас встретил малоприятный тип,похожий на Шарикова, весь исполосанный какими-то шрамами, по имени Самвел. Он вел себя как хозяин, усадил нас за стол, стал наливать и говорить какие-то глупости. Очевидно, это был нинин сожитель. Мы оторопели: как такая шикарная, умная, обаятельная Нина крутит любовь с таким питекантропом. Нина была довольная и пьяная. На следующее утро мы проснулись от нининого звонка:

«- Саня, приезжай, у нас патруль. Самвел ночью стал ругаться, а у нас соседка патуль вызывала, говорит, что мы ее притесняем как еврейку, они говорят, в прокуратуру будем дело передавать, я уже ничего не понимаю!»

Мы вскочили, поймали тачку, приехали и увидели патрульную машину, выезжающую из переулка. Нина стала сбивчиво объяснять:

«Они с Самвелом друг друга ненавидят. Оба они хороши. Но, понимаешь, она кричит, что мы ее притесняем. А как я ее могу притеснять, если я в еврейском дворе выросла. Вот у меня, видите, звезда их висит – это одна женщина, еврейка, с того дома с третьего этажа, выкинула, а я подобрала.
Эта Нази уже везде написала – и в полицию, и израильскому консулу. А я не знаю, что сказать. Самвел ее ненавидит, как голос ее услышит, срывается как собака. А они такие люди, на аферу идут. У меня друг ночевал, солидный человек, музыкант, композитор, при Шеварнадзе в КГБ работал. Мы сидели с ним, ну пили. Нази вызвала патруль – что, мол, у меня какие-то личности, наркоманы. Коте вышел, с ними поговорил, показал удостоверение – они уехали. Утром ушел он - она опять их вызывает – дескать, он забегал к ней в квартиру и угрожал ножом. Приезжает другой патруль, я им говорю: да он от двери-то не отходил, а ее и не видел вообще. Они, бедные, сами уже не знают, что делать.
Папа ее, Гига, он всегда в синагогу ходит, такой же. Поругался тут с полицейским, поспорил – и вдруг кричит во весь голос: «Что ты меня бьешь! Не трогай меня!» Полицейский растерялся, озирается, а Гига: «За что ты меня бьешь! За что!» А я тут сидела, видела. Говорю: «Эй, что ты говоришь? Кто тебя ударил?» Полицейский увидал меня: «Ой, - говорит, - откуда ты взялась? Слава Богу! Ангелы тебя послали.»
Или вот идет Миранда, а она ей шипит из окна: «Поцелуй меня в задницу, шлюхина дочь!» Миранда ей ответит что-нибудь – та сразу патруль вызывает. Я их умоляю: не говорите ей ничего…»

Самвела полицейские увезли с собой. Отпустили через четыре дня.

«Самвел идиот! Сколько раз я ему говорила: не лезь! Он мне всю жизнь испортил. Сколько раз я его выгоняла! Он придет ночью пьяный и давай под дверью буянить: я тут все у тебя сломаю, сучка! Ну что, не пустишь его? Сколько раз патруль вызывала – они говорят: это твои семейные проблемы. Когда соседи на него жалуются – они тут как тут. А какой он мне муж! Жалко мне его просто, куда он пойдет? Отец его видеть не хочет – он недавно взял у него инструменты и пропил. Брат есть в Армении, цех у него, дубленки шьет – туда бы хоть поехал – так паспорта нет. А заставишь его пойти паспорт сделать?»

Мы стали бывать у Нины каждый день – прежде всего потому, что очень подружились с Мирандой и семилетней Кристинкой, дикой, как котенок. Они тоже нас полюбили, висели на нас целыми днями, не выпускали из рук Малку. На самом деле, мы в жизни не видели таких веселых, смешных, ласковых и обаятельных дивах. Нам захотелось помочь Нине сделать ее кафе – так легко осуществить мечту. Ее квартира на Леселидзе, с дверью на улицу – это целое состояние, чуть-чуть подсобить – и они вылезут из нищеты. На самом деле, нам хотелось сделать что-нибудь для Миранды с Кристинкой.

Через несколько дней Нина встретила нас словами: «Я вам рассказывала про кафе? Вы знаете, я хочу попробовать открыться на Тбилисоба.» Тбилисоба – большой праздник, все пьют и гуляют. До него было две недели – мы как угорелые стали готовить кафе: чистить, делать полки, лакировать какие-то чурки вместо столов и стульев, ездить на строительный и блошиный рынок, покупать посуду, бутыли для вина, тысячу мелочей. Мы купили маленький кассовый аппарат и вместе с перепуганной, накрашенной Ниной в белом костюме сходили в налоговую инспекцию. Открыть свое дело в Грузии сейчас легко, как пойти поссать: пишешь заявление, что начинаешь с такого-то числа, отдаешь в налоговую – и все. Но оказалось, что самое маленькое кафе – это просто бездна мелких усилий. Нина вертелась, как заведенная: «Я сделаю, вот увидите!» Даже Самвел перестал на время пить и честно помогал: сделал карниз на улице, выложил на тротуаре красивый узор из битой плитки: «мастерство не пропьешь!»

Мы мотались по рынкам за дешевым мясом и даже съездили в Кахетию и купили три огромных штофа вина. В общем, был радостный аврал. Все происходило под неусыпным взором Нази, которая, как сова, целыми днями пялилась на нас из окна. Каждый день к нам приезжал патруль – Нази вызывала его по любому поводу – свет, горящий ночью, карниз, на который, якобы, нужно разрешение. Я убедился, что она невменяема: однажды она заявила полиции, что я избил ее 16-летнего сына - а я с ним даже и не разговаривал-то ни разу. Я не мог представить, что где-то на свете реально есть такие книжные страсти, интриги и карикатурная подлость. Видимо, мысль о том, что эта отщепенка, нищая цыганка, живущая без мужа, которую они все презирают, вдруг станет владелицей кафе, была для этих мещанских сук совершенно невыносимой. Правда, постепенно мы стали понимать, что Нина тоже дитя этого мира. Один за другим происходили эпизоды, которые нас изумляли и разочаровывали.

Как-то вечером мы сидели в Сололаки, старом районе Тбилиси, на каменной лестнице и смотрели на город. Юля кормила грудью Малку. Вдруг сзади из темноты появилась женщина и спросила, не нужно ли нам что-нибудь. Мы поговорили, она позвала нас к себе – в маленький древний домишко, прилепившийся к горе на самом верху, почти под крепостью. Внутри было очень бедно, зато с веранды открывался прекрасный вид. В комнатах не было ничего, кроме кроватей, тусовалась пара детишек. На голой стене висел календарик с иконой и фото Led Zeppelin. Женщину звали Верико, ей было лет сорок пять, ссохшееся усталое лицо, крашеные волосы. Она сделала нам кофе в пластмассовом кипятильнике, рассказала, что она курдянка, езидка, муж сидит в тюрьме («потому что курд, придираются, за любую ерунду сажают»). Потом появился ее старший сын Нуго, парень лет двадцати двух – очень красивый, обходительный, с большими выразительными глазами. Он-то и оказался любителем Led Zeppelin. Нуго проводил нас до такси, мы обменялись телефонами, договорились встретиться.

Через пару дней мы с Нуго столкнулись на улице. В Тбилиси вообще часто встречаешь знакомых, но у Нуго был просто талант – я видел его буквально каждый день. У нас уже началась эпопея с нининым кафе, я рассказал Нуго, что мы в запаре, хотим открыться на Тбилисобу – он сказал, что с радостью поможет, ему сейчас нечего делать. Он рассказал, что пару недель назад его сократили из реалити-шоу и теперь он, пользуясь своей популярностью, пытается найти какую-нибудь работу, барменом, но почему-то не берут.
- А что ты вообще умеешь?
- Ну я немножко художник, немножко музыкант.

Позже выяснилось, что музыкант и художник Нуго чисто потенциалный. Но парень он был явно хороший. Мы пришли к Нине, я представил ей Нуго, Нина оборожительно улыбнулась и поцеловала его: «Ну, кто же не знает Нуго?» Мы стали обсуждать, как сделать стелажи в зал, карниз над входом и всякое такое. Нуго был готов помочь, это было очень кстати, договорились обо всем. Когда он ушел Нина сказала мне: «Саня, пожалуйста, прошу тебя, не приводи его больше.» Я офигел: только что они так мило общались, шутили, Нина обсуждала наши совместные планы.
- Почему?
- Не спрашивай, почему. Просто я не хочу его видеть.
Дня два у меня ушло, чтобы заставить ее объяснить. Меня достали все эти грузинские экивоки, я решил, что раз я трачу деньги, то имею право все понимать.

«Саня, на самом деле я давно знаю Нуго. Его мать Верико – я ее хорошо знала, мы же жили рядом. Она была очень красивая, очень-очень. Она езидка, ты знаешь. И когда она еще была девочка, она связалась с ворами. Ты понимаешь, это был протест такой. И их с подругой посадили. Я ее очень жалела – потому что она такая красивая. И когда их выпустили, я ей помогала немножко – одежду какую-нибудь подарю или денег немножко. У меня был кафе-бар, ты знаешь. Но она пила, она же алкоголик. Ты не заметил? Она и сейчас пьет. Почему они так живут, ты что не понял? И когда она была пьяная, она очень плохо себя вела – валялась везде, ругалась, кричала. У меня был кафе-бар, ты знаешь. Она могла прийти в кафе и начать ругаться. Там люди сидят, я ее прошу: «Верико уйди, пожалуйста…» Один раз я подарила ей детскую одежду, а потом встретила ее на улице с детьми и спросила, где она. Она стала мне чего-то плести – я знала, что она ее пропила. Я сказала: не приходи ко мне больше. Она разозлилась, пришла опять пьяная в кафе – и ты знаешь, Саня, я не выдержала. Я очень сильно ее избила. И там был этот мальчик, Нуго, ему было лет шесть. Он все это видел, как я ее била, он плакал. Я знаю, что я плохо сделала, но вот так. Поэтому я не хочу, чтобы он мне помогал. Потому что ребенок, представляешь, его мать бьют. Конечно, он это запомнил. Да-да, я знаю, он хороший парень, я против ничего не имею, но не хочу и все.»

Вот тут бы мне и понять, что у нас с Ниной ничего не выйдет. Я не мог ей объяснить, как мне противно все это их опереточное лицемерие, фальшивое дружелюбие и интриги. Я совершенно не сомневался, что Нуго хотел помочь нам из чистых побуждений. Но Нине и в голову не могло прийти, что можно просто сделать ему кофе, отозвать в сторонку и сказать: «Нуго, милый, ты наверное помнишь, как мы тогда подрались с Верико. Мне очень стыдно, что я тогда так сделала. Если помнишь об этом, прости.» В ее мире не умели прощать - только лобызаться и шутить, как ни в чем не бывало. Она не могла поверить в бескорыстность Нуго и не могла позволить, чтобы чужой человек ей помог – потому что это было чревато обязательствами. В общем, ее мир, как здесь принято, делился на своих и чужих и последним в нем не верили.

Еще очень раздражал Самвел – полупьяный крикливый, пафосный идиот. Кристина с Мирандой его терпеть не могли, Нина каждый день клялась, что отправит его в Армению – хотя за язык мы ее не тянули. Своим присутствием Самвел ставил все предприятие под угрозу, давал соседям непрестанный повод стучать. Как только появлялась Нази, Самвел превращался в собаку и лаял, пока его не увозили. Его облик так тотально не вязался с Ниной, что мы верили ее обещаниям. Лишь, узнав ее лучше, мы поняли, что у них с Самвелом много общего - в уличной, ненадежной, детдомовской стороне Нининой личности.

Наконец, наступила Тбилисоба, мы открылись. Кафе было увешано разноцветными фонариками, вместо стульев и столов были лакированные чурки, всюду висел параджановский мусор. Наши друзья-иностранцы устроили флэш-моб и набились в кафе, принеся нам невиданный барыш. Многие искренне говорили, что это лучшее заведение в городе. Нази, конечно, вызвала полицию, заявив, что Нина работает без лицензии, – но у нас все было чисто.

Еще дней через пять мы уехали в Москву.Через два месяца назад нам позвонил Леванчик Тактакишвили, наш тбилисский друг-адвокат и сказал, что Нина в тюрьме – якобы за то, что она угрожала Нази ножом. По его мнению, соседи подкупили полицию. Когда он узнал обо всем, запуганная Нина уже во всем созналась и ей присудили четыре года. Миранда и Кристина сейчас в детдоме.

Нина, Миранда и Кристина. На четвертой фотке, где Кристинка кувыркается, с балкона смотрит Нази.

Дальше много нефильтрованного Тбилиси. Все фото Юльца kunstkamera

Дома у Нуго